ничтожество — жадное, беспринципное бесполое существо, об которое даже пачкаться не хочется.
— Ладно, Екатерина Сольская, посмотрим, как ты умеешь работать ртом. — Смотрю на нее сверху вниз.
Она распахивает пасть так широко, что видно гланды.
Секунду смотрю на эту дешевую порнографию.
Едва заметно киваю парням, чтобы зафиксировали ее тело в вертикальном положении, надавливаю на нижнюю челюсть и вталкиваю ей в глотку свернутые денежные пачки. Делаю это грубо, так что она дважды корчится от рвотных позывов.
Снова вытираю руки.
— Отличный рабочий рот, безымянный холмик в неизвестной лесополосе. Не забудь рассказать на том свете, как оно — пытаться дышать под двумя метрами земли.
И даже ее последний, совершенно дикий взгляд и истеричное мычание, никак меня не трогают.
Я как будто сам сдох в той реанимации.
Если бы не адское желание закурить — наверное, записал бы себя в покойники.
Когда через пару часов мы с парнями рулим в сторону города, айтишники сигнализируют, что Завольская все еще у себя дома, а они, по моей просьбе, уже выехали на место и колдуют с доступом к камерам слежения. Само собой — аккуратно, держась на расстоянии, которое не будет привлекать лишнее внимание.
Это какой-то полный пиздец: старая кляча живет в обычном коттеджном поселке без охраны. Я даже не знаю, что творилось у Завольской в башке. Когда она все это намутила. Типа, была уверена, что если избавится от Лори — муж на радостях будет ее жопу прикрывать? Или тупо от незнания, что за мою обезьянку есть кому впрячься?
Я меняю пальто на купленную в каком-то еще работающем магазинчике дерьмового трикотажа толстовку, беру в пару идиотскую шапку, чтобы прикрыть башку. Расплачиваюсь наличкой. Сука, мне пора в спецуру идти.
В дом старой суки захожу почти без проблем через заднюю дверь, она буквально на соплях висит. Когда там последний раз заходили деньги на ее счет? Блядине явно пришлось крепко урезать бюджет, раз живет почти что в общаге (если смотреть по их меркам). Но мне ли жаловаться? Я нашел бы способ безболезненно попасть внутрь даже если бы ее хата охранялась как Форт-Нокс, а происходящее сейчас просто избавляет меня от лишних телодвижений.
В подсобном помещении, куда я попадаю через заднюю дверь (что за уёбищаня планировка?) темно и воняет плесенью. Но из-за двери пробивается тусклая полоска света. Голосом и шагов не слышно. Беру ствол наизготовку, хотя на жадную суку у меня немного другие планы. Убить ее вот так просто было бы слишком милосердно. Парни отчитались, что в доме никого нет, и это немного облегчает задачу. Не хотелось втягивать в эту историю людей, чья вина только в том, что они оказались не в том месте и не в то время.
Но за дверью никого нет. И света здесь нет, потому что он льется из арки справа. Оттуда же раздается шум работающего телека и хриплый женский голос.
Подхожу ближе, уже особо не стараясь сохранить инкогнито. Она тут одна, даже если поднимет крик — вряд ли это как-то кардинально изменить ситуацию.
— Мне нужен именно этот рейс! — орет в трубку. — Не другой, не завтра, а этот! Что ты не можешь понять, тупая курица?!
Рейс, значит?
Я захожу в арку, наваливаюсь плечом на откос и на всякий случай. Перехватываю рукоять «Глока» второй рукой, чтобы подстраховать самого себя, если вдруг откажут тормоза и я просто всажу в нее всю обойму.
Завольская продолжает материть девчонку на том конце связи, расхаживая спиной и совершенно не замечая моего присутствия. Присвистываю, не без удовольствия наблюдая, как она подпрыгивает на месте, крутится по сторонам и только в последний момент фиксирует на мне взгляд.
Сука, она же в том возрасте, когда пора уже внуков нянчить, читать им сказки и учить еще один рецепт пирожков с яблоками, а разодета в, мать его, облегающее платье «под золото», из которого выглядывают ее дряблые, лишенные хоть какого-то рельефа ноги.
— Вы кто? — Завольская переводит взгляд мне за спину, как будто надеется увидеть там пояснительную бригаду. — Как…
— Телефон выключила сейчас, — говорю намеренно тихо, чтобы проверить степень ее охуения.
Видимо, еще не дошла до нужной кондиции, раз вместо того, чтобы послушно исполнить приказ, продолжает настойчиво высматривать на мне опознавательные знаки. Помогаю ей увидеть, перекладывая ствол из одной руки — в другую.
Завольская сразу убирает телефон, обмякает на диван, вжимаясь в кожаную спинку до состояния ракушки.
— Как вас зовут? — голос противно дрожит.
Еще бы я с ней тут разговоры разговаривал. Подхожу ближе, внимательно фиксируя каждое ее движение. Шансов, что она сможет от меня ускользнуть — никаких, но лучше если в ее доме не будет никаких признаков борьбы и постороннего присутствия. Телефон, лежащий на столе, дулом пистолета отодвигаю ближе к себе, удобно усаживаюсь в кресло напротив, закидываю ногу на ногу.
Бегло оцениваю обстановку: по телеку играет какой-то музыкальный канал, на столе откупоренная бутылка коньяка — дешевого, такой можно купить в любом супермаркете. Блокнот, раскрытый на каких-то неаккуратных каракулях, браслет. Готов поспорить, что турецкая дутая херь, типа из золота, а на самом деле из подкрашенной фольги.
Но в целом — как раз подходящая обстановка.
— Дмитрий, — представляюсь я. Мог бы и полное ФИО, потому что это все равно будет последнее, что она услышит в своей жизни, но тупо гасит от одной мысли, что она будет пачкать своим поганым языком имя, которое я сам себе придумал.
— Вы… курьер, Дмитрий? — спрашивает с надеждой.
— Потрясающая проницательность, — иронизирую и постукиваю «Глоком» по бедру. — Принес вам заметку, про вашего мальчика. Или как там это было в том мультике?
— Вам лучшей уйти, пока я не вызвала охрану.
— Валяй, зови.
Даже если она поднимет ор на весь двор — вряд ли это кто-то услышит. Расстояние между домами метров сто, плюс стены. А еще не так уж поздно, в каждом доме наверняка включен телек или музыка.
Но Завольская не орет. По роже вижу, что успела сто раз пожалеть об этой попытке взять меня на голый понт.
— Дмитрий, полагаю… — Она выразительно смотрит на оружие у меня в руках. — Вам от меня что-то нужно?
— Ага. Хочу проверить твой уровень знаний языка.
Она облизывает губы, моргает. Странно дергается, пытаясь выбраться из дивана, в которое влипло ее обрюзгшее тело. До меня с опозданием доходит, что она уловила в моих словах совершенно другой смысл, который я и не думал туда вкладывать.
— Блядь, да ну на хуй, — морщусь. — Писать сейчас будешь, под
