– Что же, ты их оправдываешь? – с усмешкой спросил Крысолов.
Гай заставил себя не отводить взгляда:
– Я… не оправдываю. Но так ли они виноваты… как велико… по-видимому… наказание?
– «По-видимому», – с ухмылкой передразнил его Крысолов.
Зависла пауза и длилась долго, пока фургончик, еле ползущий, не въехал в обочину.
– На дорогу смотрел бы, – сказал флейтист сварливо, и Гай опомнился.
Они ехали и час, и другой; лес не менялся, и в нем кипела жизнь: кто-то хлопал крыльями, кто-то метался через дорогу, кто-то шуршал кустами, охотился, спасался, кто-то песнями подзывал подругу. По стволам плясали блики высокого солнца, но не один из них, как ни пытался, не мог добраться до земли. По крыше кабины время от времени молотили ветки, а Крысолов сидел, выставив локоть в окно, и напевал городские песенки десятилетней давности, и снабжал их комментариями, и мешал Гаю думать, и в конце концов добился своего – Гай смеялся.
Сперва он хмыкал, стараясь удержать губы ровными, как линеечка; потом стал отворачиваться и хихикать и, наконец, сдался, расхохотался до слез, не умея уже ни размышлять, ни бояться, полностью отдаваясь чуть истеричному веселью и то и дело рискуя разбить машину. Кто бы сказал ему накануне, что на подступах к Пустому Поселку он будет ржать, как невоспитанная лошадь?!
От смеха проснулся голод, ранее заглушаемый страхом; я не боюсь, думал Гай удивленно. Я не боюсь и хочу жрать – стало быть, я либо храбрец, либо совсем отупел… Обедать, обедать, обедать!!
Отвечая на его мысли, впереди мелькнул просвет. Через минуту в полумраке леса встал вертикальный солнечный столб – показалась первая на их пути поляна.
– Стоп, – деловито сказал флейтист. – Здесь мы устроим маленький пикник. Господа экскурсанты, покиньте машину.
Гай секунду мешкал – а потом махнул рукой и вышел под солнце. Трава стояла выше колен, если это были колени Крысолова, а Гаю – чуть не по пояс; жадно раздувая ноздри, Гай остро ощутил вдруг, что жив, и пьянящий вкус жизни на какое-то время победил все прочие чувства.
Трава была влажной. Трава расступалась перед ним и снова смыкалась за спиной; он бежал и не понимал, что бежит, просто ноги то и дело подбрасывали его на полтора метра в небо, а небо начиналось прямо от кончиков травы.
– Эге… Прям-чисто кролик в степи. Тонконогая серна… Бегай-бегай, не стесняйся. Да бегай, чего уж там…
Крысолов сидел, подобрав под себя длинные босые ноги. Перед ним на траве лежала его сумка, а рядом – чистая скатерть размером с полотенце; последующие полчаса из сумки на скатерть кочевали одно за другим яства, кушанья и блюда.
Обомлевший Гай следил, как сумка выдает порцию за порцией, и сперва с опаской, а потом все охотнее и охотнее знакомился с гастрономическими чудесами, которых он не то что не пробовал – слыхом не слыхивал; он ел – сначала вежливо, потом жадно, потом уже через силу, запивал темным напитком из фляги и закусывал пространными рассуждениями хозяина – потому что хозяином роскошного стола был, конечно, Крысолов.
– Повара, – говорил флейтист, плотоядно щурясь, – есть, по сути, лучшая часть человечества… С поварами мне всегда было легко. Жрецы алтаря, имя которому – желудок… И вот, случилась однажды забавная история. В одной заморской стране, в богатом городе, шикарном дворце местного султана поваром был некий Мустафа…
Гай уже не сидел, а лежал, опершись на локоть, и жевал травинку; рассказ про повара Мустафу лился, обволакивал, убаюкивал.
– А что потом?
– Потом было самое интересное. Ровно через три года я вернулся, как и обещал… Слушай, мы засиделись. Нам пора.
Крысолов поднял голову и посмотрел прямо на солнце, и Гай увидел, что смотрит он не щурясь, широко раскрытыми глазами, смотрит прямо на солнечный диск и не мигает, и Гаю снова стало не по себе.
Перед отъездом добрый Крысолов засунул в каждую клетку по солидному пучку сочной травы; Гай пытался было протестовать – велели в дороге нутрий не кормить – но потом сдался и махнул рукой. На место возбуждению и эйфории пришло равнодушное, сонное оцепенение.
– Так я закончу историю про повара, – продолжал Крысолов, трясясь в тесной кабине. – Когда я вернулся, бедняга струхнул… и все не мог решить, что ему делать – сбежать ли, а может, задобрить… Ты знаешь, у них там и тюрем-то нет, зато полно палачей с кнутами и палками, наказывают сплошь битьем, а если преступление серьезное, так и до смерти забивают… И вот, когда спозаранку прокричали трубы…
Длинный протяжный вопль, подхваченный эхом, покрыл урчание мотора, позвякивание клеток и голос рассказчика. Взвизгнули тормоза; Гай сильно ударился о руль, но не почувствовал боли.
– Вы слышите?!
Крысолов прервал рассказ на полуслове, нахмурился.
– Что это? – прошептал Гай, борясь с постыдным спазмом в животе.
– Это лес, – раздумчиво сказал флейтист. – Лес, понимаешь ли. Такое дело… Поехали.
– Может быть…
– Поехали-поехали. Трогай.
Гай повиновался; машина ползла вперед, и Гаю хотелось, чтобы она присела, подобрав колеса, вжалась в землю. А еще сильнее хотелось оказаться далеко-далеко, пусть хоть и в кабаке, пусть хоть и насмехаются, да хоть и драка…
Он вдруг напрягся, подавшись вперед; там, на обочине, в путанице света и тени ему померещился некий темный предмет. Нет, не померещился… Или… Нет…
– Лежит, – сказал он хрипло. Крысолов поднял брови; он смотрел туда же, куда и Гай.
– Лежит, – повторил Гай с отчаянием. – Вот…
Впереди, на краю дороги, среди грязноватой груды прелых прошлогодних листьев лежал человек.
Женщина.
Темно-синий поношенный плащ комом сбился на спине, до половины накрыв голову, оставляя на виду тонкую ногу в коричневом чулке и путаницу волос на затылке. Правая рука женщины, выброшенная вперед, еще минуту назад скребла глину; на хрупком запястье сидел массивный браслет желтого металла. Похоже, золотой.
– Господи, – пробормотал Гай глухо. Машина дернулась вперед; Крысолов опрокинулся на спинку сидения, а Гай уже тормозил, на ходу распахивая дверцу, другой рукой нащупывая аптечку под сидением, и руки тряслись:
– Господи…
– Ты куда? – резко бросил флейтист.
Гай уже спрыгнул на землю. Лихорадочно огляделся в поисках возможного врага – никого не увидел, шагнул к лежащей. На мгновение сделалось страшно до тошноты – странная женщина, может быть, мертвая, посреди леса – но Гай рывком преодолел слабость, сжал зубы, склонился, протянул руку, намереваясь отвести плащ…
Его грубо схватили за ворот. Подняли над землей и швырнули так, что он пролетел метра два и рухнул на дорогу.
Глаза Крысолова горели, как зеленые лампы; смерив Гая холодным взглядом, он носком босой ноги отодвинул в сторону упавшую аптечку:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
