Его грубо схватили за ворот. Подняли над землей и швырнули так, что он пролетел метра два и рухнул на дорогу.
Глаза Крысолова горели, как зеленые лампы; смерив Гая холодным взглядом, он носком босой ноги отодвинул в сторону упавшую аптечку:
– Ну, ты и…
Через секунду в руках у него оказалась флейта; Гай зажал уши руками.
Звук пробился и сквозь пальцы. Звук был нехороший, выворачивающий наизнанку, совершенно мучительный звук; Гай открыл было рот, но крикнуть не успел.
Не переставая играть, Крысолов обернулся к лежащему телу; тело дрогнуло. Тело конвульсивно дернулось – и перестало быть телом, скомканный плащ зашевелился, это был не плащ уже, а огромная черная перепонка, и под ней не было женского тела – слепая труба, похожая на обрубок змеиного тела, кожистый мешок с гроздью тонких суставчатых щупалец, так точно имитировавших черные человеческие волосы… И нога в коричневом чулке сделалась пульсирующей кишкой, а там, где Гаю мерещилось колено, открылся мутный, будто подернутый жиром глаз. И золотой браслет на запястье обернулся костяной пластинкой.
Гая подбросило, будто пружиной. Он отполз к фургону, спрятался за колесом и укусил себя за руку.
– Жизнь во всех ее проявлениях, – брезгливо заметил Крысолов. – Живем, используя инстинкты. Причем приманки сразу две – добрый мальчик кидается спасать несчастную тетю, а жадный, к примеру, шоферюга захочет снять золотишко… Смотри, какая худая. Вот-вот с голоду околеет.
Кожистые бока неведомой твари поднимались и опадали; от булькающего хрипа, который при этом получался, Гая чуть не стошнило.
– Улиток, наверное, жрет… Потому как людей здесь, я думаю, давненько не бывало. А кто бывает – у тех страх пересиливает и жадность, и это самое… благородство… Безнадежно. Безнадежно, – резюмировал он, обращаясь к кожистому мешку. Тот задергался, засучил лапами, и близкий к обмороку Гай разглядел на боку твари – широкую пасть. Как «молния» на переполненном чемодане; пасть опоясывала мешок по кругу, и Гай вдруг ясно вспомнил одного фермера, год назад пропавшего в окрестностях леса, косоглазого застенчивого парня, молчаливого, странноватого, немного «не в себе»…
Гай всхлипнул. Аптечка валялась на боку, потеряв в пыли баночку с нашатырным спиртом, пузырек йода и запечатанный в бумагу бинт.
Многочисленные ноги кожистой твари вдруг напряглись, поднимая тело почти вертикально, круглый глаз мигнул; Гай хрипло вскрикнул – Крысолов удивленно поднял брови:
– Смотри ты…
Он вскинул руку, потом опустил, и страшное тело опрокинулось, осело, забилось в конвульсиях. Крысолов занес руку снова – тварь почти человеческим голосом застонала; рука упала – тварь распласталась среди листвы, и круглый глаз на кишкообразном отростке помутнел еще больше. Крысолов поднял руку в третий раз, задержал ее на весу, потом сказал со вздохом:
– Пошел вон.
Тварь дернулась; Крысолов убрал руку:
– Пошел вон, говорю!..
Тварь исчезла мгновенно – только что ворочалась в груде листьев – и вот уже нет ее, взлетела по стволу, растворилась в ветвях.
– Вот и все, – рассеянно сообщил Крысолов.
Гай сидел, привалившись спиной к колесу, и смотрел, как он протирает флейту цветным лоскутком; закончив этот ритуал и спрятав дудочку в футляр, Крысолов наклонился, чтобы неторопливо и тщательно собрать содержимое аптечки. Потом вздохнул, в два широких шага подошел и остановился рядом:
– Зачем ты это сделал?
– Я ничего не делал, – ответил Гай с земли.
– Нет, ты сделал. Ты остановил машину, схватил этот вот смешной сундучок… Думаешь, тебе помог бы йод? После встречи с таким вот… гаденышем?
– Я думал…
– Ты вообще не думал. Ты схватил и побежал… теперь скажи мне – зачем?..
Гай открыл было рот – но осекся под взглядом Крысолова. Потому что под этим взглядом любые слова казались смешной, игрушечной, затасканной чепухой.
– Посмотри на меня, – приказал флейтист.
Гай поднял голову. Лес качнулся и поплыл – недвижными оставались только две зеленые щели; потом на них медленно опустились веки. Крысолов зажмурился.
– А знаешь, – проговорил он, не открывая глаз, – как выглядел бы мир, если бы всякое так называемое доброе деяние… получало немедленную награду? Ну, хотя бы не наказывалось, а?..
Гай не знал, что ответить. Он слишком жалок и глуп.
Флейтист хмыкнул и посмотрел на небо.
– Нам пора, – сказал он прежним тоном. – Поехали.
Спустя еще час пути лес разбился о красную кирпичную стену. Ворота, крепкие, будто не знавшие времени, стояли распахнутыми – заходи. Дорога и входила, и терялась где-то там, в глубине; Гай притормозил, беспомощно огляделся в поисках объездного пути – тщетно. У стен поселка лес смыкался, будто стража. Над черной сутолокой строений нависала далекая башня. Каланча; Горелая Башня…
– Ну? – негромко спросил-приказал Крысолов.
Взвыл мотор.
В детстве он вот таким же образом пролистывал в книгах страшные страницы. Быстрее, и ничего с тобой не случится. Быстрее…
Машина еле ползла.
Мотор ревел – а фургончик тянулся, будто вязнущая в смоле букашка, Гай трясся, вцепившись в руль, а навстречу ему плыла главная улица Горелой Башни – Пустого Поселка, столь явно, полностью и давно пустого, что даже крапива не решается поселиться в тени здешних заборов. Даже могучий лес не умеет перешагнуть за ограду – ни травинки, ни муравья, ни птицы, вообще ничего живого, стерильно, пусто и чисто, Гай ощущает эту пустоту, это вкус погубленной воды, перекипяченной, много раз прогнанной сквозь кубы – вкус мертвой воды, в которой нет вообще НИЧЕГО…
– Ты смотри по сторонам, – все так же тихо попросил Крысолов. – Ты смотри, может, о чем-то захочешь вспомнить… Поговорить о чем-то, спросить, ты приглядись, разве не любопытно…
Гаю не было любопытно. Ничего любопытного нет в людском жилье, откуда людей изъяли внезапно и силой; мелкие, неуловимые детали человеческого присутствия делали всеобщую пустоту еще более жуткой. След деревянного башмака в грязи перед открытыми воротами. Повозка, груженная золотой соломой, свежей, никогда не знавшей дождя. Колодец с целехоньким ведром – подходи и пей… И, кажется, вода в ведре волнуется. Точно, волнуется, будто его только что поставили на землю, секунду назад… Гай уверен был, что, вздумай он коснуться колодезного ворота – ручка будет теплой. Теплой, тысячу лет хранящей тепло ладоней…
Здесь пахнет людьми. И одновременно здесь пахнет запустением – невыносимый коктейль. И машина ползет, как во сне, ежесекундно одолевая невидимые преграды…
– Останови, Гай.
Кажется, Крысолов впервые назвал его по имени.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
