Талькав в нескольких словах рассказал Паганелю историю своего спасения, которым он всецело был обязан Тауке. Паганель, в свою очередь, попытался объяснить патагонцу новое толкование документа. Понял ли индеец хитроумные доводы учёного? Навряд ли. Но он видел, что его друзья снова стали счастливыми, и этого было достаточно для него. Только исключительно мужественные люди согласились бы считать отдыхом часы, проведённые на омбу. Тем не менее наши путешественники в восемь часов утра уже были готовы к походу. Эстанции и саладеро находились далеко на севере, и негде было приобрести или нанять лошадей.
Следовательно, приходилось продолжать путь пешком. Впрочем, осталось пройти не больше сорока миль, и уставший пешеход всегда мог час-другой отдохнуть в седле на Тауке. За тридцать шесть часов можно было достигнуть берега Атлантического океана.
Оставив за собой затопленную водой низину, путешественники с Талькавом во главе бодро зашагали вперёд. Необозримые пространства были покрыты густой травой. Изредка встречались группы деревьев, искусственно насаженных европейцами. Но культурных насаждений было очень мало, а дикорастущие деревья можно было встретить только на границах прерии, вблизи мыса Корриентес.
Так закончился этот день, в течение которого отряд прошёл пятнадцать миль. Назавтра, задолго до конца дня, путешественники почувствовали близость океана. Вирацон — морской ветер, дующий во вторую половину дня и ночи, — пригибал к земле высокую траву. На тощей почве стали появляться редкие акации, кусты кура-мамеля. Несколько лагун с солоноватой водой блестели на солнце, словно осколки разбитого зеркала. Они удлиняли путь, так как приходилось огибать их.
Путешественники ускорили шаг, чтобы до наступления ночи добраться до озера Саладо, на самом берегу океана. К восьми часам вечера, когда показались первые песчаные дюны, все очень устали. Вскоре до слуха путников донёсся рокот волн.
— Океан! — вскрикнул Паганель.
— Да, океан, — ответил Талькав.
И обессиленные люди, только что с трудом волочившие ноги, карабкались теперь на дюны вышиной в двадцать сажен с поразительной лёгкостью. Ночь уже наступила. Напрасно взоры, устремлённые на море, пытались пронизать темноту. «Дункана» не было видно.
— И тем не менее он здесь! — сказал Гленарван. — Он ждёт нас!
— Завтра увидим, — ответил Мак-Набс.
Том Аустин попробовал окликнуть невидимую яхту, но не получил ответа.
Дул сильный ветер, и по морю гуляли высокие волны. Ветер гнал облака на запад и доносил до самых верхушек дюн водяную пыль с гребней волн. Таким образом, если «Дункан» и находился поблизости, вахтенный матрос не мог услышать слабого крика с суши. На берегу не было никакого убежища для яхты: ни бухты, ни искусственного порта. Берег представлял собой песчаные отмели, далеко вдававшиеся в море. Отмели эти более опасны для судов, чем рифы. У отмелей море всегда особенно бурно, и беда кораблю, попавшему на них в свежий ветер, — гибель его неизбежна!
Не было ничего удивительного в том, что «Дункан» держится в отдалении от этого опасного, бесприютного берега. Осторожный и предусмотрительный Джон Мангльс, конечно, не мог поступить иначе. По мнению Тома Аустина, «Дункан» должен был крейсировать по меньшей мере в пяти милях от берега. Майор уговорил своих нетерпеливых друзей примириться с этим. Не было никакой возможности рассеять густой мрак. К чему, в таком случае, напрягать понапрасну зрение и лишать себя заслуженного отдыха?
Майор занялся устройством ночлега у подножья дюн.
Остатки провизии были истрачены на последний ужин; затем, следуя примеру майора, каждый из путешественников вырыл себе в песке постель и, зарывшись до подбородка в песчаное одеяло, отдался сну.
Один Гленарван не мог заснуть.
Ветер дул с большой силой, и высокие волны, с шумом разбивавшиеся о дюны, свидетельствовали, что океан ещё не успокоился после недавней бури. Гленарван был взволнован сознанием, что «Дункан» так близко. Ему и в голову не приходила мысль, что яхта могла опоздать на свидание. Это было невозможно. Экспедиция Гленарвана покинула бухту Талькагуано 14 октября и 12 ноября прибыла на берег Атлантического океана. За эти тридцать дней, потраченных на переход Чили, Кордильеров, пампасов и аргентинской равнины, «Дункан» должен был успеть обогнуть мыс Горн и подняться вдоль восточного берега континента. Ничто не могло задержать в пути такого первоклассного ходока, как «Дункан»; возможно, конечно, что переход был бурный и ураган не раз будоражил воды Атлантики, но яхта была крепким судном, а её капитан хорошим моряком.
Эти размышления, однако, не успокоили взволнованные нервы Гленарвана. Когда разум спорит с сердцем, он редко одерживает верх. Мужественный шотландец ощущал в темноте близость всех тех, кого он любил: его дорогой Элен, Мэри Грант, Джона Мангльса и экипажа «Дункана». Он бродил по пустынному пляжу, на который набегали светящиеся фосфорическим блеском волны. Он всматривался в темноту и прислушивался. Временами ему даже казалось, что он видит во тьме мерцающие огоньки.
— Теперь я не ошибаюсь! — говорил он себе. — Я вижу топовый фонарь «Дункана». Ах! Почему мой взгляд не может пронизать этот мрак!
Гленарвану пришла вдруг в голову мысль: Паганель говорил, что он никталоп, что он наделён способностью видеть во тьме. Он пошёл будить Паганеля. Учёный спал в своей песчаной яме сном младенца, когда сильная рука тряхнула его за плечо.
— Кто это? — крикнул он.
— Это я!
— Кто «я»!
— Гленарван. Вставайте, мне нужны ваши глаза.
— Мои глаза? — повторил учёный, отчаянно протирая их.
— Да, ваше зрение, чтобы найти «Дункан» в этой темноте. Вставайте же! Скорее!
— Чёрт бы побрал мою никталопию! — проворчал Паганель, впрочем, в глубине души довольный возможностью оказать Гленарвану услугу. — Покоя из-за неё нет!
И учёный вылез из ямы, потянулся и, разминая на ходу закоченевшие йоги, последовал за Гленарваном на берег.
Гленарван попросил его осмотреть весь тёмный горизонт. В продолжение нескольких минут Паганель добросовестно предавался этому занятию.
— Ну как? Видите что-нибудь? — спросил Гленарван.
— По правде говоря, ни черта не вижу! В такой тьмище и кошка ничего не увидит в двух шагах!
— Ищите зелёный или красный огонь, то есть носовой или кормовой фонарь.
— Не вижу ни зелёного, ни красного огня! Всё черно! — ответил Паганель, у которого слипались глаза.
В течение получаса он покорно ходил за своим нетерпеливым другом, роняя голову на грудь и потом толчком снова поднимая её. Скоро он умолк и перестал даже отвечать Гленарвану. Его ноги стали заплетаться, как у пьяного. Гленарван посмотрел на Патанеля. Географ опал на ходу.
