Читаем без скачивания Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

по пескам, сосновым лесам и озерам. И окрыленные «пикельхельмы» кровью подавились, пытаясь сбить гвардейцев с занятых позиций, на своей шкуре оценили, что такое огневой шквал. Понесли большие потери и откатились к Гумбинену, заранее озаботившись обустройством оборонительной линии. Командир гвардейского корпуса принц Ольденбургский сунулся и быстро убедился, что с наскока этот городишко не взять.

Теперь слал отчеты — бодренькие: так и так, отстояли родные пределы, задачу свою полки выполнили с блеском, потери врага не поддаются точной оценке, но мы — ух! — превозмогаем! Будто я не знал, как грамотно умеют наши командиры доложиться. Тут приукрасить, там заретушировать, вроде и не соврамши, а прочитавшему сию телеграмму командующему только и остается, как поздравить с победой.

Нет победы на Немане!

Есть тяжелые кровавые бои, когда противники вцепились друг в друга, сошлись в клинче, как в английском боксе, — не разорвать.

В Неманскую армию, Ольденбургскому, отправил телеграмму перед выездом из Пултуска к линии фронта:

«Не позволить противнику оторваться и совершить маневр на юго-запад. С наступлением на Кенигсберг не торопитесь. Главное — сковать I-й корпус, удерживая его в районе Гумбинена. По данным разведки ему на помощь спешит XX-й корпус, идет его переброска морем из Данцига. Воспользуйтесь тем, что этот корпус лишился своей кавалерии, отправленной в Богемию до начала войны. Активно используйте лейб-гвардейские конные полки для фланговых обходов и ударов по противнику на марше, характер местности благоприятствует».

* * *

Конь с заметным усилием вырывал копыта из чавкающей жижи. Поравнялся с маршевой ротой, двигавшейся от Пултуска на север — пополнение «варшавцам», понесшим тяжелые потери в ходе оборонительных боев. Фон Вальдерзее не хотел воевать в сырые месяцы, я заставил его поступить иначе, а в северной Польше дороги еще месяц не просохнут. Но план есть план, немцы решили наступать в точном соответствии с довоенными решениями своего Генерального штаба. С ограниченной подвижностью. С гирями на ногах.

Маленькое, но преимущество. А может и не маленькое. Дороги превратились в непролазное месиво, немцам оно доставило серьезные неприятности, задержало тяжелую артиллерию. Мы в этом плане подготовились лучше, саперные войска протянули сотни верст гатей из заранее припасенных полубревен. Но помесить грязи и нашим солдатикам пришлось, шинели измазали до крайности, хорошо хоть сапоги не утопили с концами. Переходы утомляли, но на лицах сохранялись улыбки, хватало сил и на шутки.

— Как до Берлина доберемся, наловим вам, вашсияство, Фридрихов и Вильгельмов!

Смех и улыбки тут же погасли, когда мы двинулись сквозь поле боя. Чем дальше, тем страшнее. Ужасная неприглядная правда. Мертвая.

Вся разница между мною и этими мужиками, по моему хотению натянувших шинели, в том, что смотрели мы на одно и то же, но понимали по-разному. Они увидели изнанку войны. Еще недавно живых, а теперь убитых, таких же, как они, мужиков в русской и немецкой форме. Лошадей, столь ценимых в хозяйстве, рухнувших от полной потери сил. Забитые ранеными избы, брошенное армейское добро, сломанное оружие, стоящее немалых денег… Я же увидел картину боя — долгого, кровавого, упорного и многоэтапного.

Разбитые батареи, изломанные повозки. Наши окопы, перекопанные воронками. За ними в открытом поле, на всем обозримом пространстве трупы, трупы, трупы. Их так много, слоями лежат гансы и фрицы, друг на дружке — словно начинка свадебного курника. Кровавая вышла «свадьба». Упорство, достойное лучшего применения. Солдат гнали в бой надменные прусские офицеры, ученики былых времен — густыми цепями, да под огненный вал.

— Противник наступал в превосходных силах, но встреченный огнем на картечь, кровушкой умылся, — пояснил мне прибежавший командир полка, серый от усталости, в перепачканном мундире, с рукой на перевязи.

— Скорострелки Барановского?

— Так точно, ваше сиятельство! Как всех положили, пошли вперед. Размотали резервы. Потом до артиллерии добрались, задала она нам жару…

— Сходим, посмотрим. Если вам в госпиталь не нужно, — офицер отмахнулся.

Двинулись дальше.

Снова множество тел, разбросанных по полям — скошенная пулеметным огнем у околицы деревни колонна в темно-синих мундирах-ваффенроках и в красновато-коричневых плащах*, человек четыреста, изрешеченные пулями сухарные сумки, ранцы, фляги, подсумки для патронов. Просто классическая картина, образец для демонстрации идиотизма колонного построения — то, о чем я повторял снова и снова после посещения маневров германской армии в 1879 году, доказывая, что нам нужны картечницы и скорострельные орудия. Молодец, полковник, сообразил пулеметы вперед двинуть.

* * *

* Плащ-палатки — брезентовое полотнище, снаряжение немецкого пехотинца.

В деревню не решился и носа сунуть — от домов шибало за версту зловонием от гниющих ран и немых тел.

— Там у нас госпиталь. Все вперемежку — и русские, и немцы, — пояснил севшим голосом полковник.

За деревней виднелся лесок. Картина поменялась — подходы к сосновой роще устилали тела в нашей форме. Их собирала похоронная команда, складывая в несколько рядов. Судьба солдатская — шинель вместо савана.

— Батареи там немецкие стояли, с прикрытием. Бились до последнего — хоть и германцы, а долг свой выполнили до конца. Крепко дерутся, черти, пушки перед смертью заклепали. Не чета турку. Хотя как вспомню Зеленые горы…

— Вы там были?

— Не признали, Ваше сиятельство?

— Нет.

— Мы с вами, Ваше сиятельство, бежали на редут майора Горталова через траншею… по телам… под картечью…

Я вгляделся в усталое лицо, озаренное робкой улыбкой.

— Прапорщик? Ты еще образок целовал, когда добрались…

— Так точно!

— Дай обниму! За бой спасибо, крест твой, заслужил!

Я отстегнул от мундира своего Георгия, самого первого, от Кауфмана, и отдал полковнику.

* * *

Вернулся в штаб затемно.

Гродеков ни словом не попрекнул, что я исчез на полдня. Понимал, что мне нужно своими глазами увидеть, как применяются все мои предначертания, на что ушли усилия многих лет. Да и пороху вдохнуть, в лица солдат взглянуть, полевой грязью сапоги измарать — нам, боевым генералам, без грязей и воней никак!

Эти изгвазданные вусмерть сапоги принялся стаскивать с меня Клавка, бурча себе что-то под нос, но успев сунуть стакан с чаем. Я грел об подстаканник руки.

— Докладывай, Николай Иванович!

Генерал-лейтенант выглядел тревожно. С ответом замялся.

— Что⁈

— Противник, убедившись, что мы не повелись на победу под Пултуском, снова атаковал Белосток. Сейчас форсирует Нареву. Пришлось бросить в бой дивизию Куропаткина прямо с колес. Очень большие потери.

— Сообщите Алексею Николаевичу, что от его упорства зависит судьба всей кампании. Ему железный стимул нужен — тогда горы свернет.

Я не лукавил. Если позволить немцам