Читаем без скачивания Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

Противостоящие им берлинцы, померанцы, силезцы не лыком шиты, и отваги им не занимать — за родину бились, за великую Пруссию, за империю, которой они так гордились. Все понимали, что на этом крошечном клочке Бранденбурга решалась судьбы детища покойного Вильгельма I и канцлера Отто фон Бисмарка.

— Я на опорный пункт за станцией, — хмуро сообщил Духонину.

Он порывался меня остановить.

— Нужно людей ободрить! — отрезал я. — «Скобелев с нами» — это как молитва.

Побежал на своих двоих, белоснежного Герата разорвало на части случайным снарядом. За мной бросились ординарцы, и первым — мой адъютант, подполковник Кашуба. Сколько раз предлагал ему полк, а он не в какую. «Только с вами, никак иначе!»

В воздухе жужжали пули. Путь преградила пулеметная позиция, накрытая взрывом. Вокруг валялись обломки разбитой тавричанки, патронные ящики, двое мертвых, раненая лошадь трясла в воздухе стройными ногами и жалобно рыдала, сидевший рядом с ней солдат с пробитой насквозь шеей силился зарядить винтовку, слепо тыкая в казенник обоймой.

— Перевяжись, братец! — окликнул его.

Он упрямо помотал головой, разбрызгивая капли крови.

Добрался до линии окопов. Их продолжали укреплять — брошенная с лопат земля так и летала в воздухе.

Перемазанный с ног до головы, от шаровар до уже изгвазданных бинтов на голове, незнакомый капитан тут же продемонстрировал простреленный головной убор:

— Пирожок мне продырявили!

С германской стороны запели горны, нарушив минуты тяжелого затишья. Вдали, на самом окаеме, плохо заметные на фоне голубого озера, показались густые колонны пруссаков.

— Снова идут, многовато их будет, — сверкнул зубами офицер. — Хорошо, что вы до нас добрались, Михаил Дмитриевич. За своих-то уверен, а вот остальные, когда вас видят, прямо духом воспаряют.

— Умрем, но с места не сойдем! — закричали пехотинцы.

Я поднялся выше на насыпь, чтобы меня было лучше видно. Ординарцы полезли за мной, попытались выстроиться живой стеной.

— Вы что себе позволяете! Немедленно в укрытие!

Ломаные линии пруссаков все ближе, слева от нас загремели залпы, противник ответил, над головой запели пули, в сторону противника пронеслась очередь из снарядов, накрыла цепи, «пикельхельмы» бросились прятаться в воронках, но свистки офицеров погнали их дальше.

— Рота, пли!

— Кашуба, немедленно спуститесь!

— Только вместе с вами!

Пришлось стерпеть.

— Почему молчат пулеметы?

— Вышли все пулеметы, — донесся чей-то голос из хода сообщения. — Крепко за нас взялись, не устоим.

Я и сам видел, что германцы решили все поставить на одну отчаянную атаку, кинули вперед последние резервы — тысячи солдат надвигались на нашу слабую линию, и их ничто не останавливало. Сотнями гибли, но шли и шли на нас с отчаянием обреченных.

За спиной свистнул паровоз.

Задрал голову и поразился. На врага выдвигался черный локомотив, толкая перед собой открытую грузовую платформу, обложенную мешками с песком. Впереди торчало дуло пулемета.

Кто этот смельчак, посмевший в одиночку попереть на всю кайзеровскую армию? Он бы еще с саблей бросился, как доблестный майор Горталов на редуте Кованлек!

Стук колес маленького состава перекрыл стрекот «Максима», немцы валились снопами, но упрямо надвигались, рвались к платформе, нацелив на нее свои штык-ножи.

— Кто⁈ Кто за пулеметом⁈

— Капитан Бахрушин!

Николенька⁈

Паровоз загудел — торжественно или скорее тревожно, будто призывая на помощь. И — смолк под жуткий скрежет металла. Прилетевший из-за озера снаряд разорвал котел, все окуталось паром.

Линия русской обороны разразилась горестным криком и как один человек бросилась в атаку. На меня навалились ординарцы, чтобы не позволить побежать следом.

Паровоз умирал, пулемет стих, но громкое «Ура!» огласило все дефиле между озерами. Из-за левого, Шверинер-зе, донеслись звуки горнов.

Пруссаки внезапно побежали назад.

— Что там? Конница⁈ — я разглядел в разрывах дымовой завесы фигуры всадников с пиками. — Это Гурко!

* * *

Потсдам, 15 июня 1888 года

В Новом дворце умирал кайзер Фридрих III. В прошлом году идиот доктор Маккензи поставил неверный диагноз, провел ненужную операцию на горле, а следом у кронпринца распознали рак. В скором времени он не мог разговаривать, но Бисмарк настоял, чтобы навсегда замолчавший наследник занял трон после смерти отца. Пока мир сотрясал кризис, вылившийся в войну, состояние кайзера ухудшалось. Новая операция — венценосного пациента чуть не угробил хирург, сделав разрез на трахее не в том месте. Возник абсцесс, Фридриха постоянно лихорадило, из горла выделялся гной. Дней германскому монарху оставалось наперечет.

К началу боевых действий он уже не вставал с постели. Когда русские прорвались в Силезию, рак опустился в пищевод. Кайзер не мог есть, пребывал в постоянном полузабытье. От него скрыли героическую смерть в бою кронпринца, но он догадался — Бисмарку пришлось подсунуть ему на подпись указ о наследовании престола последним сыном, Генрихом.

Лицо белее подушки, на которой полулежал Фридрих, искажала гримаса страдания. Не от болей, на них он уже не реагировал. От душевных мук. До Потсдама доносились отдаленные раскаты орудийных залпов, и кайзер пребывал в лихорадочном, тревожном ожидании известий о потере города, о бесславном конце империи. Он хотел в Берлин, к народу, к войскам, к Генриху, участвовать в обороне столицы, но сил не хватало даже спустить ноги с кровати.

Мерзко пахло гноем, разложением и смертью, и всем в комнате кайзера мучительно хотелось открыть окна. Консилиум врачей распался: ругали англичанина Маккензи, намекая, что он действовал по указке королевы Виктории, чтобы извести род Гогенцоллернов. Остальные гадали, придут ли войска из Мекленбург-Шверинского великого герцогства, чтобы спасти Берлин.

— Предатели! Баварцы и мекленбуржцы — предатели, — повторял как заведенный адъютант императора. — Позор на их головы! Это заговор! Подлое закулисье!

Вошел Бисмарк, страшный как смерть. В считанные дни канцлер превратился в свою тень, в дряхлого старика с трясущимися руками, похудевшего на десяток килограммов — мундир на нем болтался как на вешалке.

— Все кончено! Кронпринц погиб у Рейхстага, мужская линия Гогенцоллернов пресеклась. Гарнизон капитулировал.

От постели донесся сдавленный полувсхлип — еле слышный, но ужасный. Все обернулись. Фридрих что-то царапал в блокноте, с помощью которого вот уже несколько месяцев общался с окружающими.

Карандаш выпал из пальцев, покатился по одеялу.

Доктор подскочил, проверил пульс:

— Император мертв!

Бисмарк взял в руки блокнот. Подслеповато щурясь, прочел:

— Проклинаю русских!

Бой казаков и прусской пехоты

Эпилог

На Каланчевской площади людно, сплошь военные. Солдаты в теплых шинелях и папахах, со «скоблевками» за