рука дрожит, когда он обхватывает мое бедро. Его колени раздвигают мои бедра еще шире. Затем я чувствую его твердость, его настойчивое тепло, скользящее вверх и вниз по моему тугому, сморщенному бугорку. Он облизывает пальцы, нежно увлажняет меня, а затем располагается между моих ног.
Сжимая головку члена в кулаке, Коннор медленно продвигается вперед и входит в меня.
Я вздрагиваю, стону и хватаюсь за одеяло. Когда он замирает, я шепчу: — Не останавливайся.
Его рука крепче сжимает мое бедро. Он двигает тазом, проникая в меня еще глубже, пока другой рукой нежно поглаживает мой пульсирующий клитор.
Я резко отклоняюсь назад, принимая его целиком.
Из его груди вырывается громкий, прерывистый, совершенно неуправляемый стон.
Мне нравится этот звук.
Эта мысль проникает в мой разум, когда удовольствие пронзает мое тело. Я связана, а он огромен, но контроль полностью в моих руках. И всё, чего я хочу, — это снова заставить его беспомощно застонать. Я двигаю бедрами и нахожу ритм, быстрый и жесткий, потому что мы оба так близки к оргазму и я больше не могу сдерживаться.
С каждым изгибом моих бедер он шепчет: — Блядь. Блядь. Блядь, — бессвязное пение блаженства. Его движения по моему клитору становятся всё более грубыми, быстрыми, щиплющими и скользящими. Я вскрикиваю, теряя самообладание.
Коннор хватает меня за бедра и входит в меня так жестко, что мне кажется, будто я переломилась пополам. Затем он рычит и кончает, прижимая меня к себе и изливаясь дикими, прерывистыми толчками, от которых сотрясается вся кровать.
Так хорошо. Так чертовски хорошо.
Я слушаю, как он рычит от удовольствия, когда мое собственное наслаждение захлестывает меня, стирая все остальные мысли. Мои крики вырываются из меня, приглушенные одеялом, которое я кусаю.
Коннор замедляется. Его хватка на моих бедрах ослабевает. Он опускается на меня сверху, укладывая нас обоих на кровать, окутывая меня своей силой и теплом, и тяжело дышит мне в ухо.
Некоторое время мы молчим, просто стараясь дышать ровно. Я чувствую себя опустошенной и подавленной, а интенсивность того, что только что произошло, затмевает всё, что я могла бы сказать.
Он целует меня в плечо, убирает волосы с моего лица, затем целует в шею.
— Скажи мне, что тебе не больно, — хрипло произносит он.
Я шепчу: —Всё хорошо. Даже лучше, чем хорошо.
Коннор тянется и развязывает ремень на моих запястьях, отбрасывая его. Он массирует мои запястья и руки, а затем очень осторожно выходит из меня.
Мы оба тихо стонем.
Коннор переворачивается на бок и прижимает меня к себе, наши тела соприкасаются. Он обхватывает меня своими большими руками, которые дрожат.
— Это было…
— Невероятно, — шепчу я. — Я знаю. Я бы хотела, чтобы мы могли заниматься этим каждую ночь до конца наших дней. — Как только эти слова слетают с моих губ, я замираю от ужаса.
Боже правый. Этот мужчина только что вытрахал из меня всю правду.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ
Табби
Понимаете…
Я совершенно обескуражена тем, что только что сорвалось с моих губ, Коннор прочищает горло.
— Я ничего не говорю.
— Хорошо.
Я удивлена, что он не обращает на это внимания, а также рада, что мы не собираемся обсуждать будущее, обязательства или любую из миллиона других запретных тем в наших отношениях. Или как там называется эта штука между нами.
Враги с привилегиями?
Через мгновение Коннор добавляет: — Но если бы я что-нибудь сказал…
— Я так и знала!
— …это означало бы, что ты только что сделала меня по-настоящему чертовски счастливым. Вот и всё.
Он осыпает мою шею и плечо сладкими, благоговейными поцелуями.
— Ты романтик, ты знаешь это?
Коннор усмехается.
— А ты единственная женщина, которая обвиняет мужчину в этом угрюмым тоном.
Я ворчу. И это действительно звучит угрюмо.
Он поворачивает меня так, что я вынуждена смотреть на него.
— Ну же. Признайся. Наверное, было время, когда ты не была такой…
Я прищуриваюсь. У него хватает здравого смысла выглядеть настороженным.
— Если я скажу «циничной», это будет последний раз, когда я увижу свой член?
— Возможно. Действуй осторожно.
Коннор самоуверенно ухмыляется.
— У нас уже был разговор о том, насколько я хорош в этом.
— Хм. Ты прав. В своем письме ты признался, что у тебя только одна скорость. Полный вперед.
Коннор воспринимает это как разрешение сровнять всё с землей.
— Ага. И раз уж мы заговорили об этом, почему ты до сегодняшнего дня ни разу не пила алкоголь?
— Мы не об этом говорили?
— Я уже закипаю. Давай, женщина.
— Просто из любопытства, как люди, с которыми ты не занимаешься сексом, могут находиться рядом с тобой дольше пяти минут?
— Очевидно, из-за моей привлекательной внешности и обаяния. Отвечай на вопрос.
— Коннор…
— Табита, мой член был в каждом отверстии твоего тела. Отвечай на вопрос.
Мы пристально смотрим друг на друга, пока, наконец, я не говорю: — Пожалуйста, ради всего святого, никогда не произноси при мне слово «отверстие».
Он ухмыляется.
— Начинай говорить, принцесса, или это будет «отверстие, отверстие, отверстие» до бесконечности.
Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок.
— Боже, за что ты меня ненавидишь? Серьезно, что я такого сделала, что оскорбило тебя так глубоко, и ты обременил меня этим нелепым…
— Кхм. Героическим, — перебивает Коннор.
— …эгоистичным…
— Блестящим.
— …бредовым…
— И все же почему-то всегда правым.
— …невыносимым, тупым, неотесанным мужчиной?
Через мгновение Коннор говорит: — Бандажи очень полезны, так что я принимаю это как комплимент. И я знаю, что ты не веришь в Бога, так что прекрати театральщину и ответь на вопрос.
— Я не верю в традиционное определение Бога, — отвечаю я. — Библейского Бога, который закатывает истерики, требует жертвоприношений и в целом ведет себя как избалованный пятилетний ребенок, которому нужен тайм-аут. Но я верю во… что-то. Какую-то бесполую, бесформенную, доброжелательную энергию, которая наблюдает за нами и позволяет нам барахтаться в неведении, пока мы наконец не станем достаточно взрослыми или удачливыми, чтобы понять, что всё, что нам нужно делать, — это быть добрыми друг к другу и ко всем остальным разумным существам на планете. Вот и всё. Просто будь добрым. Помогай старикам и слабым. Не будь придурком. И не поддавайся на провокации, чего бы это ни стоило.
Я считаю трещины на потолке. Их семнадцать. Почему-то это число кажется пророческим. Семнадцать — это был тот возраст, когда во мне начали формироваться все самые глубокие трещины.
Уже мягче я говорю: — Это самое важное. Не поддавайся на провокации. Даже если ты больше
