ничего не добьешься в жизни, достаточно просто не поддаваться на провокации. Храбрость — это самоцель. Этого хочет Бог, или Вселенная, или священный сияющий пони, или как там это называется. Чтобы мы научились быть храбрыми и поступать правильно. По моему скромному мнению, в этом и заключается истинный смысл жизни.
Спустя мгновение, когда Коннор ничего не говорит, я смущенно добавляю: — Извини. Я всегда становлюсь раздражительной перед месячными.
Мне на лицо ложится большая теплая рука, мягко заставляющая повернуться. Когда я встречаюсь взглядом с Коннором, от его глаз захватывает дух.
Он тихо говорит: — Ты самая интересная, вдумчивая, красивая, странная и совершенная душа, которую я когда-либо встречал, Табита Уэст. Для меня большая честь познакомиться с тобой.
У меня сжимается горло. Когда я вдыхаю, мой прерывистый вздох звучит так, будто я вот-вот заплачу.
Я НЕ СОБИРАЮСЬ ПЛАКАТЬ.
— Не пытайся умаслить меня, чтобы я ответила на твои глупые вопросы. — Я шмыгаю носом, усиленно моргая.
— Только один вопрос, — поправляет он. — И ты знаешь, что ответишь на него, так что просто покончи с этим побыстрее.
Я снова смотрю в потолок. Коннор кладет руку мне на живот, и она лежит там, теплая и странно успокаивающая.
— Как одеяло из плоти, — говорю я, вздыхая.
— Хм. Что?
— О, прости. Я просто думала вслух. Не обращай внимания.
— Ага. Я ведь секунду назад включил слово «странная» в список, верно?
— Да. И я продолжаю говорить людям, что я не странная, я лимитированная серия.
Коннор усмехается.
— Милая, с тобой они нарушили все традиции.
Это заставляет меня улыбнуться.
— Я знаю.
Он наклоняется и нежно целует меня в плечо. Затем утыкается носом в мою шею, щекоча меня своей бородой.
— Хорошо. Вот ответ на твой вопрос. Ты меня слушаешь? — спрашиваю я, когда он начинает покусывать мочку моего уха.
— Мммм.
Наслаждаясь ощущением его губ на своей коже, я закрываю глаза.
— Мой отец много пил.
Коннор резко прекращает покусывать меня. Я чувствую, что он смотрит, но не открываю глаз.
— Это не было трагедией, он не избивал нас и не крушил все вокруг в пьяном угаре, но он просто… отключался. Так он справлялся со стрессом. Отец приходил домой после занятий, наливал себе большой стакан джина и сидел перед телевизором, пока алкоголь не заканчивался, а потом наливал себе еще. И еще. Мою маму очень расстраивало, что он был таким отстраненным. Я не знаю, в чем были проблемы в их браке. Они никогда не ссорились у меня на глазах. Но я очень хорошо помню, как он каждый вечер пил джин, пока тихо не засыпал, а моя мама была одинока и подавлена. Поэтому в шесть лет я решила, что никогда не буду пить, потому что лучше чувствовать всё, даже самую сильную боль, чем вообще ничего не чувствовать.
Паузу, которая следует, когда я замолкаю, можно назвать многозначительной. Это выводит меня из себя. Поэтому я говорю: — Не надо меня жалеть!
Коннор подпирает голову рукой и смотрит мне в лицо. Жар начинает заливать мои щеки.
— Ты была одна всю свою жизнь, не так ли? — бормочет он. — Даже когда твои родители были живы, ты была одна.
Охваченная каким-то странным смешанным чувством, в котором есть и сожаление, и стыд, и тоска по тому, чего у меня никогда не было, я смеюсь. Даже для моих собственных ушей этот смех звучит отвратительно.
— Вот почему Сёрену было так легко манипулировать мной. Я так сильно хотела…
Я резко останавливаюсь. И когда делаю движение, чтобы подняться, Коннор перекидывает через меня ногу и прижимает к кровати.
— Ни за что, — мягко говорит он. — Ты не убежишь от меня, Табби. Больше нет.
Я закрываю глаза и отворачиваюсь.
— Не прячься от меня, — настаивает он, сжимая меня в объятиях. — Скажи мне, чего ты хотела.
Я дышу часто и тяжело, задыхаясь от множества чувств, и мне трудно решить, какое из них самое сильное. И, может быть, потому что я знаю, что через несколько часов эта глава моей жизни, возможно, наконец закроется, или потому, что я постепенно раскрываюсь перед Коннором, по крупицам, по крошечным кусочкам правды, которые он всегда поглощает, но я больше не хочу от него прятаться. По крайней мере, сейчас.
Прямо сейчас я хочу, чтобы между нами не было стен.
На этот безумный миг я хочу впустить его в свою жизнь.
Я смотрю на него и позволяю ему увидеть всё. Всю боль и смятение, всю надежду и нежность, а также абсолютный ужас от того, что я могу стать слишком близкой. Срывающимся, дрожащим голосом я говорю: — Я просто хотела кому-то принадлежать.
На лице Коннора сменяется дюжина выражений, прежде чем оно застывает на обожании. Он выдыхает: — И теперь ты принадлежишь мне.
Он целует меня так страстно, что я ошеломлена.
Я кладу руки ему на грудь и отталкиваю его.
Мы отстраняемся и смотрим друг на друга в напряженной тишине, тяжело дыша. Наконец я шепчу: — Что ты сказал?
Кадык Коннора подпрыгивает, когда он сглатывает.
— Ты меня слышала.
— Скажи это еще раз.
Коннор обхватывает мои запястья. Он осторожно отводит мои руки от своей груди и кладет их на подушку над моей головой, а сам ложится на меня сверху, прижимаясь ко мне грудью и оказываясь в нескольких сантиметрах от моего лица. Глядя мне в глаза, он твердо говорит: — Ты принадлежишь мне. Ты должна быть со мной. Ты моя, и я никогда тебя не отпущу.
Наступает долгая, напряженная тишина.
Затем я начинаю плакать.
— Черт возьми! — всхлипываю я. — Ты придурок! Посмотри, что ты наделал!
Коннор целует меня в красное, мокрое лицо, бормоча успокаивающие слова, из которых я улавливаю только обрывки, потому что плачу, как чертов ребенок. Он отпускает мои запястья, и я обнимаю его за широкие плечи и зарываюсь лицом в его шею.
— Люблю твои слезы, принцесса, потому что я знаю, что ты никогда не отдала бы их никому, кроме меня, — шепчет он мне на ухо. На этот раз я не возражаю, что он употребил это запрещенное слово.
Я позволяю ему обнимать меня и слушаю его милые, красивые слова, гадая сквозь слезы и всхлипывания, не в этом ли заключается религия для некоторых людей — во всём этом благоговении, таинственности и ощущении, что ты нашел дорогу домой.
Вскоре после того, как мои слезы сменяются всхлипываниями, мы засыпаем в объятиях друг друга.
А через какое-то время я просыпаюсь в поту, с бешено колотящимся сердцем
