Он шел по улице так стремительно, как можно идти только без цели. Сначала плутал по тусклым дворам, между одинаковыми многоэтажными домами, потом вышел на какой-то пустырь, освещенный только лунным светом. В этом серебряном мертвенном свете его огромная фигура казалась страшной в своем отчаянном одиночестве.
На деревьях уже появились первые почки, казавшиеся прозрачными, как большие капли воды, и так странно смотрелись при этом голые деревья – стояли, словно обрызганные огромными зелеными каплями. Георгий видел все это так ясно, как будто шли последние минуты его жизни – те самые минуты, в которые зрение вдруг обостряется до боли.
Он и жил сейчас именно с таким чувством: что проходят последние минуты его жизни. То, что он сделал, не позволяло ему жить иначе.
Он видел это с самого детства, много раз. Нет, не в своей семье: отец погиб, когда Георгий был совсем ребенком, он его почти не помнил, а по тому, что рассказывала мать, представлял отца огромным добрым человеком, который просто дышал великодушием и какой-то особенной, широкой силой. И почему ему было матери в этом не верить?
Но вокруг, но во всей жизни, которую он видел с самого рождения, – он видел совсем другое… Ударить женщину – это было совершенно обычно, хотя и осуждаемо соседской молвой: «Катькин-то допился до чертей, опять по двору ее вчера гонял…» Но мало ли что было осуждаемо молвой! Все равно оно, осуждаемое, было частью этой самой молвы, частью той жизни, в которой Георгий вырос и от которой оторвался, как листок от ветки.
Да тут же вспомнился и щербатый Колька Баканов…
Он точно знал, что сам не сделает этого никогда. Это даже не знание было – он не размышлял о том, может ли ударить женщину, ему и в голову не приходило об этом размышлять. Это было так же невозможно для него, как, без рассуждений, невозможно и противоестественно было бы для него убить птицу или отнять хлеб у калеки.
И вот теперь он сделал что-то невозможное, идущее против всего его естества, и ему казалось, что жизнь его должна немедленно прекратиться, и он даже чувствовал что-то похожее на удивление: почему же она не прекратилась сразу, в ту же секунду, когда он коснулся ладонью раскаленной Нинкиной щеки?
Посреди пустыря были свалены бетонные глыбы с торчащими кусками арматуры. Георгий сел на одну из этих глыб, приложил руку к холодному и мокрому – дождь шел, что ли? – железу. Это не помогло: ладонь горела по-прежнему, словно обожженная.
Ему не стало легче, но прикосновение к холодному металлу оказало другое, совсем неожиданное воздействие.
«А она-то?.. – сам весь похолодев, вдруг подумал Георгий. – Что же она делает сейчас?»
Он жил с Ниной полгода и ни разу за все это время не задумался о том, что она делает в одиночестве – когда его нет дома совсем, или когда он спит, или читает, или занимается еще чем-нибудь без нее. Наверное, он чувствовал, что Нина просто пережидает это время, причем пережидает так, как будто впадает в летаргию. Ей даже в голову не приходило чем-нибудь занять эти часы и минуты, чтобы они хоть прошли быстрее, что ли.
Конечно, это было именно так: возвращаясь домой, Георгий видел, что Нина не убирала, не стирала, не готовила – только ждала его. Вполне возможно, она все это время сидела посреди комнаты, курила и смотрела на дверь. Даже мелкую, для него совсем неважную домашнюю работу, которую он легко делал сам, – даже эту работу она могла делать, только когда он был рядом. Тогда она и готовила что-то не вполне съедобное, и стирала, складывая вместе белые и цветные вещи и превращая их в линялую пятнистую массу, и даже убирала, поднимая веником пыль.
Но что она делала теперь, после того, что случилось?
Едва появившись, эта мысль мгновенно сделалась такой острой и всеобъемлющей, что ни для чего другого места уже не осталось – ни в голове, ни в душе. Георгий вскочил с холодного бетона и, все убыстряя шаг, на ходу соображая, куда он забрел и как теперь вернуться обратно, пошел к своему дому.
«Ключ! – всю дорогу лихорадочно вертелось у него в голове. – Ключ, кажется, забыл! Как дверь открою?»
И тут же ему становилось еще страшнее от того, что он сразу подумал именно об этом. Ведь ключ мог и не понадобиться, Нина вполне могла открыть ему дверь, почему же он подумал о другом, и почему с такой уверенностью?..
Дверь в квартиру была приоткрыта, и в этом был такой могильный ужас, что у Георгия руки задрожали, когда он распахнул дверь пошире, чтобы войти. Он сразу почувствовал, как тянет по полу сквозняком, и влетел в комнату с одной только мыслью в голове – если это дрожание и биение вообще можно было назвать мыслью: «Так и есть… Так и есть!..»
Нина стояла у открытого окна, взявшись рукой за раму, с которой клочьями свисала отклеившаяся бумага. Услышав его шаги, она обернулась так резко, что ударилась плечом и локтем об открытую оконную створку. Стекло жалобно звякнуло и пошло трещинами, большой остроугольный кусок упал на пол, чуть не воткнувшись Нине в ногу. Георгий шагнул к ней и отодвинул ее от падающего стекла.
Все это произошло так быстро, что вот именно уместилось в секунды, за которые бьется и падает на пол стекло… Еще быстрее, чем оно упало, Георгий прижал Нину к себе. Он стоял не дыша, чувствуя, что еще мгновение – и заплачет то ли от стыда, то ли от облегчения: все-таки пришел на минуту раньше, все-таки успел… Нина тоже замерла совсем, Георгий не чувствовал даже того горячего пятна от ее дыхания на своей груди, которое чувствовал всегда, когда обнимал ее.
Он первый нарушил молчание.
– Нин… – шепнул он прямо в ее склоненную голову, в спутанные темные волосы. – Нина, я… Прости ты меня, а?
Она вздрогнула и, не поднимая глаз, еще крепче прижалась к нему.
– Сам не знаю, что со мной случилось – сердце зашлось. Я и не думал, чтобы так… Что могу – так…
Он понимал, что говорит какие-то глупости. Глупее было бы, наверное, только спросить, что он может сделать, чтобы ее развеселить, или пообещать красивый подарочек. Во всем был стыд, неизбывный стыд, и никуда от этого стыда было теперь не деться.
Вдруг Нина быстро вскинула руки ему на плечи и проговорила – торопливо, сбивчиво, словно задыхаясь:
– Не говори, не говори!.. Я думала, никогда уже… Я бы не жила… Да хоть бы и убил!.. Что хочешь делай, только…
Наверное, она хотела его успокоить, но эти ее слова только увеличивали стыд. Георгий чувствовал, что совесть его становится такой же раскаленной, как ладонь, и болит так же – просто физически болит.
– Перестань, Нина, не надо, перестань! – попросил он. – Ну что ты говоришь, сама подумай?
– А что такого? – Она наконец подняла на него глаза, блестящие, как у больной в горячке. – Я же знала, что так будет, я думала, что еще хуже будет, но все равно я не могла! Я бы ее и по-настоящему – так же, а не только что портрет… И зачем он сказал, что ты с ней еще встретишься?
