забирало с собой только оружие, провиант, одежду и лекарства, все остальное оставляли. Т’Альдин собрался, пожалуй, раньше всех, за двадцать лет он не накопил ничего лишнего: дроу чужд вещизм. А вот у остальных жителей селения на глазах стояли слезы. Эльфы любят свой лес, который для них — родной дом. Почтовая птица принесла письма и из других деревень: уходят все. Должно быть, опасность, исходящая от уродцев, слишком велика, если целый клан эльфов — а это одних только воинов и магов под восемь сотен — вынужден сниматься с места, где прожил тысячи лет.
Уходили поспешно: разведка сообщила о большом количестве вражеских солдат, пришедших отомстить за разгромленный отряд. По пути колонна соединилась с беглецами из соседнего селения, и Т’Альдин в составе объединенного военного отряда прикрывал отход. Ситуация становилась все хуже: противник постепенно догонял, беря отступающих эльфов в полукольцо.
— Видимо, придется драться, и уже не на наших условиях, — заметил он, — дело дрянь.
— Все гораздо хуже, — флегматично отозвался воин из соседнего селения, — боя не будет, если успеем уйти на равнину, но… А, к йоклол.
Т’Альдин мысленно выругался в гораздо более крепких выражениях. Выйти на равнину? Зачем? Эльфы опасней всего именно в лесу, стоит оказаться на открытом месте… Конечно, мало кто способен бить из лука на сто шагов в глаз, но враги слева, справа, сзади. Их много, и это, видимо, только передняя волна.
— А где жители других деревень? Из Дрожащей Листвы и Лунной Песни?
— Должны уже ждать нас у опушки, судя по сообщениям, присланным птицами. Мы замыкающие.
Гонка на запад продолжалась несколько часов, и Т’Альдин уже думал, что бой неизбежен: враг наступает на пятки. Однако тут лес закончился, впереди — луга длиной в день пути, за ними в дымке тонут невысокие лесистые холмы. А сразу у опушки — тысячи две эльфов, все население леса.
Он еще раз выругался. За каким таким дивом светлейшим вздумалось принимать бой посреди поля⁈ Ну не сильны эльфы стенка на стенку драться, как это делают орки и люди, и все тут. В лесу картина была бы не так печальна, ни свои, ни враги не могут держать строй, но для эльфов это излюбленный стиль боя, когда они, кажется, везде, со всех сторон, и отовсюду летят стрелы невидимых лучников…
Однако тут стало очевидно, что эльфы, обернувшись лицом к лесу, вовсе не в боевые порядки выстроились.
Т’Альдин быстро отыскал в толпе Таруну, с тоской глядящую назад и утирающую с лица слезы.
— Не плачь, — тихо сказал он, — когда-нибудь мы еще вернемся сюда…
Девушка покачала головой и едва слышно ответила:
— Мы больше никогда сюда не вернемся…
Вперед вышли светлейшие всех четырех селений, за ними в шеренгу выстроились младшие маги. Светлейшие нараспев заговорили хором, используя древние ритуальные слова, но Т’Альдин кое-как понял: они благодарят лес за то, что тот тысячи лет был их домом, и просят прощения.
Издалека уже доносился треск веток под тяжелой поступью сотен, если не тысяч ног, а сколько там мелких уродов — можно лишь догадываться. Захотелось крикнуть светлейшим, что тут не с лесом прощаться надо, а с жизнью, но Т’Альдин промолчал. Будь что будет.
Над толпой разносился плач. Сдержанные эльфы не справлялись с эмоциями, многие взрослые рыдали навзрыд. Т’Альдин стоял в толпе один из немногих, сохранивших невозмутимость, но внутри все клокотало. Он сжимал руку Таруны, старался не слышать ее плач и отрешенно удивлялся, почему ее слезы причиняют ему почти физическую боль. Что ж, скоро все закончится. Еще не совсем понятно, как, но…
Светлейшие умолкли, заговорил только один из них, на древнем языке прося у леса о последней милости: стать погибелью врагам эльфов. И следом в унисон заговорили все маги, и светлейшие, и младшие, и читаемое ими заклинание, извращенное, дикое и неправильное, грянуло едва ли не громом. Т’Альдин с каким-то необъяснимым ужасом понял, что ему очень знакомы эти слова. Заклинание, которое каждый маг эльфов учит в первую очередь, заклинание, которым светлейшие сообща способны прямо из селения погасить пожар даже на другом конце леса.
Только они читали его наоборот.
И тогда лес вспыхнул. И не как подожженный, нет. Огонь, казалось, появился везде сразу, со всех сторон и в середине. Рыдания и стоны поднялись до небес, но Т’Альдину в громогласном реве пожара послышались вопли сотен сгорающих заживо глоток. Весь огромный лес превратился в один чудовищный погребальный костер.
Казалось, плач эльфов разжалобил даже небо, и оно тоже заплакало мелким дождем. Т’Альдин стоял, глядя на огонь, и сжимал руку Таруны. Он не разделял вселенской скорби лесного народа, напротив, он был единственным в толпе, кто почувствовал облегчение, когда смертельная битва отменилась. Дроу не свойственна сентиментальность, но… все же в этом лесу Т’Альдин прожил двадцать лет, и это были двадцать самых легких и беззаботных лет в его жизни. Он собрался провести тут остаток своих лет, сколько бы ему их не выпало, еще семьдесят или семьсот… И вот теперь Т’Альдин, как и двадцать лет назад, снова бездомный. Но тогда его беспокоила, главным образом, своя судьба, остальные кадеты — только если не в ущерб собственным интересам. Теперь… теперь он держит за руку рыдающую Таруну, и ему, йоклол возьми, больно. Т’Альдин снова стал бездомным и обездоленным, и не только один он, и тому виной вполне конкретные существа. Серые ублюдки, припершиеся незваными.
Раньше он ненавидел поверхностников. Всех подряд, заочно, несфокусированно, бесцельно, просто потому, что так его воспитывали. Теперь тщательно выпестованная ненависть, двадцать лет спавшая в глубине души, проснулась и обрела совершенно определенное направление — и на этот раз до невозможности личное.
* * *
За несколько дней напряженной работы Даниле удалось собрать первый образец тяжелого мушкета и почти довести до ума всю линию сборки. Правда, за капсюли он еще и не брался, прототип был фитильным, но уже с действующим ударно-спусковым механизмом, рассчитанным на разбивание капсюля. Еще одна проблема — массовое производство патронов наладить будет нелегко, но это дело инженер уже придумал, кому поручить: аптекарям. Разумеется, как только алхимики разработают нужный водоустойчивый состав для бумажных патронов.
Испытав несколько оперенных пуль разной конфигурации и изрешетив при этом почти все доспехи, выкованные дварфами, которые только нашлись в оружейной палате дворца, Данила остановился на самом удачном варианте и заказал литейщикам отлить пятьдесят тысяч их. По тысяче патронов на стрелка — должно хватить и на обучение, и на несколько
