Пушок уже куда реже, так что я его не прогонял.
— Поймали лазутчика? — зазвучал он у меня в голове и высунул нос наружу. — Вот это славно! Давно у нас казней не было. Ты, Сева, главное, не миндальничай с ним!
— Никаких казней, — мысленно отрезал я.
— Ну хоть высеки, — не унимался Пушок. — Прутом, по-простому, чтоб запомнил, как по чужим землям шастать. Я бы и сам рядышком посидел, для острастки. Знаешь, как оно действует?
Вот… Только похвалил, что перестал надоедать, и он снова за своё. Как будто мысли материальны.
— Или отдай его Тишь! — предложил он без тени сомнения. — Она с утра голодная, я слышал, как у неё в брюхе урчало. И тебе хлопот меньше, и ей радость. Я тоже отвернусь, если брезгуешь смотреть!
— Нет.
— Ну хоть в погреб его, на хлеб и воду, — Пушок явно решил торговаться до последнего. — Недельку посидит в темноте, поскучает, сам всё и выложит. Я в таких делах толк знаю, поверь опытной белке!
— Помолчи, а, — велел я. — Сперва послушаю, что он скажет. А секут и на корм пускают сгоряча только дураки, которые потом сами не разберут, кого извели и за что.
Пушок обиженно засопел, нырнул обратно мне за пазуху и забормотал что-то про то, что в его прежние времена с лазутчиками не церемонились и весь край от того только крепче спал. Я не стал отвечать, что его методы и привели к тому, что оказался он в теле белки.
Флигель встретил меня жёлтым светом керосиновой лампы. Пленник сидел на лавке у дальней стены и при моём появлении вскинул голову. Я оглядел его с порога не торопясь.
Одет он был прилично, на городской манер. Тёмный сюртук, чистая рубаха, добротные сапоги. Худое лицо, нос крючком, а пальцы тонкие и нервные, с въевшимися в кожу тёмными пятнами. То ли от чернил, то ли от чего покрепче. Именно таким и описывал Данила того, кто отирался у трактира и выспрашивал про меня.
Никаких сомнений не осталось. Передо мной сидел тот самый крючконосый.
— Доброй ночи, — спокойно сказал я и придвинул себе табурет. — Меня зовут Всеволод Сергеевич Дубровский. Это мои земли, и взяли тебя на них без спросу. Так что давай по порядку. Кто ты и что ты делал в моём лесу?
Он заёрзал на лавке, облизнул губы и заговорил быстро, складно, словно ответ держал наготове.
— Простите великодушно, ваше благородие. Тихон Авдеевич я, из Волгина, при аптеке Свечникова помощником состою. А в лес ваш зашёл за травой, чисто за ней, и больше ни за чем. Немного собрал, для себя, продавать у меня и в мыслях не было, видит бог.
Говорил он гладко и при этом нет-нет да и стрелял глазами по сторонам. Я слушал и не верил ему ни на грош.
Аптекарь, который и впрямь забрёл в чужой лес за травой, держался бы иначе. Мялся бы, оправдывался сбивчиво, кланялся бы лишний раз. А этот сидел собранный, как пружина, и за смиренной личиной у него проступало что-то холодное и расчётливое. Так смотрит не пойманный с поличным простак, а человек, который прикидывает, насколько крепко его держат и далеко ли до двери.
— За травой, значит, — повторил я. — А чего же разрешения не спросил? Постучался бы, объяснился. Глядишь, и проводили бы тебя, где собирать дозволено.
— Так из-за пучка-то травы барина тревожить, — он развёл руками и заискивающе улыбнулся. — Совестно мне показалось, ваше благородие. Дело-то пустяшное. Вот, извольте сами поглядеть.
Он торопливо полез за пазуху, и Грач за моим плечом тут же напрягся и качнулся вперёд, но я остановил его коротким жестом.
Тихон Авдеевич вытащил тряпицу, развернул её на колене и показал мне содержимое. Внутри лежал пучок завядшей травы и пара грибов. Я скользнул по ним взглядом и убедился, что собрано всё с умом. Зверобой, тысячелистник, пара шляпок целебного гриба. Ничего лишнего или ядовитого.
Вот только травы эти ровным счётом ничего не доказывали. Набрать целебной мелочи мог любой, кому надо отвести глаза, а уж человеку с аптекарской выучкой и подавно ничего не стоило прихватить с собой нужный пучок для отвода подозрений.
— Травы хорошие, — согласился я и поднял на него взгляд. — А теперь скажи прямо, без виляний. Зачем ты у трактира мужиков моих выспрашивал? Про меня, про людей моих, про дорогу к поместью. И откуда ты на самом деле?
Тихон Авдеевич дёрнулся, отвёл глаза в сторону и уставился куда-то в угол.
— А расспрашивал… так это чтоб вам на глаза не попасться, барин. Слухи-то про вас разные ходят. Будто бы охотиться вы не велите, и лес рубить запрещаете, и вообще человек строгий. Вот я и думал, барин ни за что не разрешит травы рвать, осерчает ещё. Решил тишком собрать да тишком уйти. Глупо вышло, каюсь.
На каждый мой вопрос у него находился ответ, и каждый звучал почти убедительно. Почти. Беда крылась в том, что человек, которому нечего скрывать, не отводит глаза при каждом втором слове и не сидит, готовый сорваться с лавки при первом удобном случае.
Я поднялся с табурета. Доставать признание силой не собирался. Куда вернее было дать ему почувствовать себя в безопасности и тем временем спокойно проверить каждое слово.
— Допустим, поверю, — сказал я мягко. — Только проверить твои слова мне всё равно придётся, такой уж у меня порядок. А пока поживёшь у меня в гостевых покоях. Не как пленник, упаси. Как гость. Кормить тебя будут, поить, постель дадут мягкую. Посидишь день-другой, и если всё чисто, отпущу с миром да ещё и трав тебе на дорогу подкину.
Гость поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то острое, совсем не вязавшееся с обликом смиренного аптекарского помощника. Мелькнуло и тут же спряталось за угодливой улыбкой.
— Воля ваша, барин, — пробормотал он. — Как скажете.
Я кивнул Грачу и отвёл его в сторону, к выходу.
— Устрой его в дальней гостевой, что у лестницы, — велел я вполголоса. — Окно там высоко, не выскочит. И слушай главное. Чтобы рядом с ним постоянно кто-то дежурил, неотлучно, днём и ночью. Меняйтесь по очереди, но одного его не оставляйте ни на минуту, даже если будет проситься по нужде. Пока я не велю обратного.
— Сделаю, барин, — кивнул Грач. — Глаз с него не спустим.
Оставив гостя на попечение егерей, я вышел из флигеля и направился к поместью.
Проверить слова крючконосого можно было лишь в одном месте, в Волгине. Туда, к аптекарю Свечникову, и стоило послать человека. Беда в
