старик расцвёл, но отмахнулся. — Мне в радость, когда дело попадает в руки, которым не всё равно. А таких нынче поискать ещё нужно. Трудно с этим дела обстоят.
Беседа складывалась так тепло, что я решился задать ещё один вопрос. Заранее я готовился к этому моменту. Нужно уточнить ещё кое-что. То, что я скрываю уже несколько недель.
Достал из внутреннего кармана платок, развернул его на столе и положил перед профессором два зелёных кристалла. Те самые, что остались от Тумалинской твари.
— Раз уж зашёл разговор о редкостях, Тимофей Петрович. Взгляните, будьте так добры. Что скажете на этот счёт?
Гладышев наклонился над камнями, и благодушие на его лице медленно сменилось чем-то иным. Он потянулся было тронуть один из кристаллов пальцем, но в последний миг отдёрнул руку, будто над ними висел жар.
— Откуда это у вас? — проговорил он тихо, и голос его сел.
— Достались по случаю. Так что это?
Старик долго молчал, не отрывая взгляда от зелёных граней. Живость его как ветром сдуло.
— Я полвека при медицине, господин Дубровский, — сказал он наконец. — И при лекарской магии полвека провёл, всё время изучаю новое, но… Ох, видел я камни-накопители всякие — и земляные, и водяные. Но такого не встречал ни разу. Тут не сила стихии заперта. Тут… — он сглотнул и стал подбирать слова с осторожностью. — Тут жизнь. Сжатая. Много жизни, и взята она дурно, я это чую даже отсюда! Что бы это ни было, господин Дубровский, оно живое и неправильное.
— Вот и я того же мнения, — ответил я. — Оттого и привёз показать тому, кто разбирается.
Гладышев поднял на меня глаза. Я сразу понял, что в нём бьётся два чувства. Он боится — да. Но в то же время он жаждет забрать у меня артефакт. Ему интересно изучить такую находку.
— Оставьте их мне, — вырвалось у него. — На исследование, под мою ответственность, под замок. Дубровский, такое раз в жизни в руки идёт!
Я мягко свернул платок обратно и убрал кристаллы во внутренний карман. Расставаться с ними не собирался ни на минуту.
— Не обижайтесь, Тимофей Петрович. Я бы и рад отдать их в учёные руки. Но эти камни опасны, и убедился в этом не на словах. Из моих рук они не уйдут. У меня дома есть кому их сторожить и есть чем сдержать, если камни вздумают проснуться. А здесь, в чужих стенах, я за них не поручусь и беды вашей на свою совесть не возьму.
Старик хотел было поспорить, но осёкся, поглядел на меня внимательнее и сдался.
— Чую, не уговорю, — вздохнул он. — Жаль. Хотя… вы по-своему правы. Лезть голыми руками в то, чего не понимаешь, я и студентам запрещаю.
— А давайте поступим иначе, — предложил я, и мысль эта понравилась мне самому. — Приезжайте ко мне в санаторий. Поглядите своими глазами на воды, на грязи, подскажете, где что поправить. Заодно и кости свои в купальнях погреете — вижу, мучает вас поясница. А под этот случай и камни поизучаем вместе, на моей земле, под моей защитой. И вам спокойно, и мне.
Гладышев кивнул, потёр поясницу, на которую я указал, и в глазах его снова затеплился азарт, теперь уже мирный.
— А ведь и впрямь, — сказал он. — Засиделся я в этих стенах. И поясница — да, не даёт мне забыть про годы. Уговорили, барон. Соберусь и приеду. Только камни ваши до моего приезда держите крепко и одного с ними никого не оставляйте. Особенно тех, у кого внутри много силы.
Слова старика странным образом легли на мои собственные тревоги. Тишь к этим камням и так тянуло, и я держал её подальше.
— Не оставлю, — пообещал я. — И за приглашение держитесь. Я пришлю человека, как соберётесь.
Мы простились тепло. Я вышел из академии в настроении, какого давно за собой не помнил. Поездка окупилась с лихвой. В голове уже укладывались гимнастический зал, табун кобылиц и корпуса по недугам, а рядом лежала тихая мысль, что и над зелёными камнями скоро поработают учёные руки. Прямо у меня дома, где я пригляжу за всем сам.
В поместье я въехал затемно и не успел спешиться, как меня перехватил Сухомлин.
— Барон! Наконец-то! — распорядитель замахал листом. — Ответы на приглашения идут, цвет губернии готов. Весь до единого! А вот это, я полагаю, порадует вас особо.
Он ткнул пальцем в строку, и я скользнул по ней взглядом. «Норов, Севастьян Лаврентьевич. Приглашение принято».
Этого я и ждал.
Сухомлин видел перед собой лестного гостя для своего вечера. Я видел иное: безликого врага, которого я не мог достать ни через Нефёдова, ни через Оленского. Теперь он сам шёл ко мне в дом. По приглашению, под свечи и бархат, на глаза всей губернии.
А ведь именно этого я и хотел. Затевая аукцион, я уже держал в уме, что человек, который так настойчиво лезет к моим тайнам, не вытерпит и явится поглядеть на меня вблизи. И он клюнул. Раз мне не добраться до врага, пусть враг сам придёт на мою землю, под мой надзор. Тут уж я разгляжу его как следует.
— Порадовали, Владимир Кириллович, — сказал я. — Очень порадовали.
Сухомлин расцвёл, приняв похвалу на свой счёт, и разубеждать его я не стал. Пусть думает, что барон доволен размахом вечера.
Я уже шагал к крыльцу, прикидывая, куда рассадить гостей и где поставить своих людей, когда от флигеля наперерез метнулась тёмная фигура.
Грач. Один из моих егерей со всех ног рвался ко мне.
— Барин, — выдохнул он. — Поймали человека. Чужого!
Я остановился. Усталость дороги схлынула разом.
— Так… Кто это? И где взяли? — расспросил я.
— У восточной границы, в дозоре быстро его приметили. Шастал в темноте, зараза. Там, где ему быть не положено. Скрутили, держим во флигеле сейчас.
— Тот самый? Крючконосый, о котором Данила докладывал? — уточнил я. — Говори. Он или нет⁈
Грач замялся, и по этой заминке я понял, что лёгкого ответа не будет.
— Не знаю, барин, — проговорил он. — Темно было. Вроде и не похож. А может, и он, кто ж его разберёт! Вы бы сами глянули.
Так. Чувствуется мне, что клубок интриг затягивается ещё сильнее.
Глава 20
Я не стал тянуть и сразу зашагал к флигелю, где держали пойманного. Грач шёл рядом и коротко докладывал на ходу, а у меня за пазухой зашевелился Пушок, который успел залезть ко мне.
Последнее время эта белка практически не отходила от меня. Но докучал
