пол-сундука не пожалеет.
— А это что за приписка снизу, отдельным столбцом?
Сухомлин заглянул, куда я указывал, и махнул рукой.
— А это, барон, пустяк. Это те, кто сам набивается. Слухи-то о вечере уже поползли. Как ни таись, губерния тесная. Вот кое-кто и шлёт записки, просится в гости. Я их особо отложил, без вашего слова чужаков звать не стану. Иной просит так, что хоть гони, а иной и приличного письмеца составить не умеет. Один вон даже на дорогой бумаге расстарался, а толку-то?
Что-то в его словах меня кольнуло. И тут до меня дошло…
Дорогая бумага.
— Покажите, — сказал я. — Это письмо. Где оно?
Сухомлин, даже не заметив, как переменилось моё настроение, порылся в папке и вынул сложенный вдвое лист плотной бумаги.
— Да вот же. Чудак какой-то, право слово. Пишет, что наслышан о бароне Дубровском и почёл бы за честь быть на вечере. И подпись чудная, я такой фамилии в наших краях и не встречал.
Я развернул лист. Всё ещё надеялся, что это обычное совпадение.
Но нет.
Бумага была та самая. Плотная и дорогая. А поверх неё бежали ровные, с лёгким наклоном строки, выведенные почерком, который я запомнил до последнего завитка. Этот почерк мне уже знаком. Видел его однажды. На листе, где значилось всего три слова.
«Ты за всё ответишь».
Почерк был тот же. Сомнений у меня не осталось ни на каплю.
Тот, кто прислал мне угрозу, теперь вежливо просился ко мне в дом.
И самое главное, теперь я знаю имя этого человека.
Глава 19
«Севастьян Лаврентьевич Норов».
Угроза и вежливая подпись. Теперь я получил от этого человека и то и другое. Я знаю его имя. Но не ведаю, что это за человек. Первый раз в жизни встречаю эту фамилию.
В итоге спать в эту ночь я толком и не смог. Занимался планированием, думал, как лучше поступать в дальнейшем. А к утру решил, что гадать тут нечего — пора искать!
Первым, к кому стоило идти за сведениями о всякой губернской душе, был один-единственный человек. Я снял трубку и позвонил в усадьбу Нефёдова.
— Дубровский! — голос Николая Семёновича зазвучал бодро, будто он только и ждал моего звонка. — Какая честь с утра пораньше. Неужто соскучились?
— Доброго утра, Николай Семёнович. У меня дело. Вы в губернии чуть ли не каждого знаете. Имя меня одно интересует. Не подскажете, кто такой Севастьян Лаврентьевич Норов?
В трубке повисла тишина, непривычно долгая для человека, у которого язык обыкновенно бежал впереди мысли.
— Норов? — переспросил он наконец, и шутовства в голосе поубавилось. — Вот что, барон. Я в этой губернии знаю всех. Каждый бал и каждый клуб. А такого имени не слыхал. Норовых знавал, да только не Севастьянов. Этого человека в наших краях попросту нет.
Я нахмурился. Услышать «не знаю» от Нефёдова оказалось очень странно. Значит, и в самом деле связался со мной человек загадка.
— И всё же он есть, Николай Семёнович. Письмо от него я держу в руках, — подметил я.
— Письмо есть, человека нет, — задумчиво протянул он. — Любопытно. Опишите хоть, что за бумага?
— Бумага дорогая, плотная. Чернила не наши, отливают в зелень. Почерк ровный, с наклоном влево, будто чертёжный.
— Зелёные чернила и чертёжный почерк, — повторил он и тут же хмыкнул. — Такими у нас не пишут, барон. Тут попахивает не нашей выучкой. А заморской! Дайте срок, покопаюсь в уездах и в архиве. Если этот Норов где-то наследил, я найду где. Не беспокойтесь, помогу в вашей просьбе. Обязательно.
Я поблагодарил его и положил трубку.
Заморская выучка. Где-то я это уже слышал, и совсем недавно.
До Нефёдова я достал с помощью телефона. С дальней же линией на этот раз возникли проблемы. В столицу не дозвониться, ведутся какие-то работы. Оно и неудивительно — расстояние огромное!
Потому вести из Петербурга пришли ко мне иначе, телеграфом. Слово бежало по проводам за минуты, и весь срок уходил лишь на то, чтобы посыльный донёс сообщение с конторы до моего порога. Оттого, едва я отошёл от телефона, в кабинет, куда тоже летом провели связь, уже сунулся Степан со сложенным листком.
— Барин, с телеграфа принесли. Из столицы.
Я развернул бумагу. Горенков, которого я отправил с установкой к Оленскому, платил на телеграфе за каждое слово и оттого речь его была скупа. Пытался подать информацию предельно кратко.
«Мастер опознан частично. Школ несколько, северная и заморская. Один человек так не учится. Заказчик прятался за подставными. Оленский копает дальше. Подробности будут в письме».
Я перечитал дважды и отложил листок.
Картина складывалась прескверная. Заклинатель, что вскрывал тайник, поминал ту же чужую руку, и чернила незнакомца легли в один ряд с заморской вязкой установки. За всем этим вырастал кто-то, кого учили долго и в нескольких местах, кто платил через подставных и не желал, чтобы его нашли. Слишком много нитей сходилось к одному узлу.
И тут память подсунула мне то, что я предпочёл бы забыть. Слова Часовщика, Йозефа фон Штерна, сказанные в Саратове ещё месяц назад.
«И если вы полагаете, что у вас всего пара-тройка врагов, спешу вас разочаровать. Вы пока столкнулись только с верхушкой айсберга».
Тогда я счёл это уловкой ростовщика, который набивает себе цену. А теперь зелень чернил и заморская вязка нашёптывали мне, что старый барон, торгующий чужим временем, не врал.
Я спрятал телеграмму в стол.
Размышления мои прервал топот по коридору. Ко мне влетела Лиза, бледная, напряжённая. По одному её виду понял, что стряслось неладное. Чаще всего такое происходит, когда случается что-то срочное с нашими пациентами.
— Всеволод, идём скорее. С Гольцовым беда. Он… Он на людей кидается, — позвала она.
Аким Прокофьевич Гольцов лежал у нас уже неделю. Приехал лечить застарелую грудную жабу, дышал с присвистом, жаловался на сердце, и дело у Лизы шло на лад. А теперь, судя по тому, что она рассказывала мне на бегу, пациент вдруг начал видеть то, чего нет и не было.
Будто с ума сошёл.
В палате стоял крик. Гольцов вжался в угол у окна и выставил перед собой руки. Напротив него стоял грузный дворянин. Сергей Игнатьевич, отставной ротмистр, лечивший у нас подагру. И нрав у этого господина был такой, будто он до сих пор при военных действиях.
— Да как вы смеете! — гремел ротмистр. — Всеволод Сергеевич, это беспредел! Он схватил меня за грудки! Меня! Барон, гоните этого умалишённого, не то я за себя не ручаюсь!
— Они в
