осторожно тронул их своей волей. Древесина отозвалась глухо, как отзывается старый пень, и нехотя послушалась. Воли в ней и впрямь не осталось ни капли.
— Отпускай, — велел я ей вполголоса, словно живой твари. — Хватит. Отползай.
Корни, впившиеся в сердце и лёгкие, дрогнули и поползли прочь от живого, разжимая хватку. Торговец под нами хрипло, со свистом втянул воздух. Грудь у него поднялась, опала и поднялась снова, на этот раз легче. Сердце под моей ладонью застучало ровнее, едва ему дали простор.
Дальше я дерево трогать не стал. Всё, что проросло в торговце за полгода, так и осталось в нём, мёртвое и смирное. Теперь его исторгнут вода и время, а не моя сила.
Я отнял ладонь от его груди и сел прямо на мокрый мох, потому что ноги меня уже не держали. Перед глазами плыли пятна, в ушах звенело, и я несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем мир встал на место.
Торговец дышал. Тяжело, с хрипом, зато сам. Моя сила ему уже не помогала держать вдох. Сердце под рёбрами стучало пусть и неровно, зато упрямо. Лиза склонилась над ним, прижала пальцы к шее, к запястью, послушала грудь.
— Живой, — выдохнула она и подняла на меня взгляд, в котором смешались облегчение и что-то ещё, похожее на оторопь. — Всеволод, он живой. Я… Я думала, всё. Я уже похоронила его про себя.
— Рано хоронить, — ответил я, переводя дух. — Крепкий мужик. Полгода в себе дерево таскал и не сдался.
Я оглядел торговца получше, теперь уже не торопясь. Картина вышла невесёлая, но уже не безнадёжная.
Дерево больше не душило Гордея Лукича, вот только уходить целиком оно, как я и думал, не спешило. На тыльной стороне правой руки бугрилась широкая полоса коры вместо кожи, бурая и потрескавшаяся. Два пальца застыли полусогнутыми и не разгибались. Вдоль шеи и за ухом легла тёмная одеревенелая короста. Купец наполовину ещё оставался деревом.
— Так и оставим его? — тихо спросила Лиза, разглядывая кору на его руке.
— Не оставим. Отвезём в санаторий, положим в купальню под целебные воды, — ответил я. — Древесина в нём теперь мёртвая, воли в ней нет. Тело само станет гнать её прочь, по кусочку, а на освободившемся месте нарастёт живая плоть. Воды этому помогут. Месяц пройдёт, другой, может, и побольше. Зато выйдет он отсюда человеком, а не поленом.
— Долго, — заметила Лиза.
— Да, — согласился я. — Зато наверняка. По мне, так размен честный.
Торговец приоткрыл веки. Взгляд у него поплыл.
— Барон… — губы его шевельнулись, и на этот раз они слушались куда лучше, чем поутру. Дерево больше не сковывало их. — Что ж это было, барон? Будто гора с меня сошла. Дышу, и не больно. Полгода так не дышал!
— Сидела в тебе хворь, Гордей Лукич. Я её убрал. Лежи смирно, не вставай. Сейчас отвезём тебя обратно, отлежишься.
Он скосил глаза на свою руку, на бурую кору поверх неё, на скрюченные пальцы, и лицо его дрогнуло. Я уж решил, что Гордей сейчас совсем потухнет, начнёт причитать из-за того, что восстановить его руку прямо сейчас мы не смогли.
Но торговец повёл себя иначе. Он пошевелил здоровой рукой, потрогал ею одеревеневшие пальцы, и по губам у него прошла слабая и кривоватая усмешка.
— А и ладно, — просипел он. — Рука худо-бедно гнётся, и на том спасибо. Я думал, весь в полено обращусь, как есть. По мне, так лучше с корявой рукой ходить, чем стоять в лесу пнём и ждать, когда дятел продолбит!
Я не сдержал ответной усмешки. Раз шутит, значит точно на поправку идёт. Жить будет. Такого голыми руками не возьмёшь.
За пазухой у меня завозился Пушок, высунул нос на свет и повёл усами, разглядывая лежащего торговца с явным неодобрением.
— Фу, Сева, ну и возню ты тут устроил! — проскрипел он у меня в голове. — Долго же ты в нём ковырялся. Зря меня не позвал. Я бы дал тебе подсказку, между прочим.
— Тебя только не хватало под рукой, — отозвался я мысленно. — Тут жизнь на волоске висела, а ты бы про орехи спрашивал.
— А чего ж не спросить? — нисколько не смутился он. — Сытая белка дурных советов не даёт. А вот голодная…
Договорить ему я не дал: прижал ладонью к груди, и он, обиженно засопев, нырнул обратно за пазуху.
Ярина тем временем поднялась на ноги, отряхнула колени и показала мне ту самую щепку, сердце паразита, что Лиза вынула пинцетом. Тёмный осколок дерева подрагивал у неё на ладони, будто не понял ещё, что рост его оборвался.
— Надо же, — пробормотала Ярина. — Сколько в одной щепке силы, и вся чужая. Я такой вязки прежде не встречала, — она поднесла осколок ближе к лицу, потянула носом и вдруг нахмурилась. — Слушай, Дубровский. А ведь оно не само по себе выросло.
Я насторожился. Так и думал. Ждал, что нечто подобное всплывёт.
— Поясни, — попросил я.
— Фамильяра вяжут, как и любую вещь, — сказала Ярина и медленно повертела осколок, разглядывая его со всех сторон. — И у всякого мастера своя рука. Я по узлам своих от чужих за версту отличу. Так вот, тут рука не моя и вообще не из наших мест. Тонко сделано, нарочно и назло! Чтобы росло в человеке тихо и долго, пока не съест целиком. Само такое не заводится. Это семя, Всеволод. И кто-то его посеял.
Я медленно поднялся, держась за шершавый ствол ближней сосны, и поглядел на спящего торговца другими глазами.
Древесина, прорастающая сквозь живую плоть. Чужая злая воля, запертая в малом куске дерева. Всё это слишком уж напоминало ту гниль, что сочилась из мёртвых стволов на землях Тенелиста, и ту установку, что мы с заклинателем подняли из тайника. Почерк был другой, тут Ярина права, и Тенелист так не вязал. Но и она, и я чуяли в этой щепке одну и ту же породу. Будто разные мастера учились в одной мастерской, у одного учителя.
— Ярина, — сказал я. — А ну, прислушайся к ней ещё. Фон от неё какой? На что похож?
Я смотрел, как она снова поднесла осколок к лицу и прикрыла глаза, и между бровями у неё залегла складка.
— Стылый, — проговорила она тихо. — Будто из могилы тянет. Я такой холод чую, когда захожу на гиблые земли, — глаза её распахнулись. — Погоди. Ты на что намекаешь, Дубровский?
— Пока ни на что. Просто складываю, что вижу, — я не хотел раньше времени сеять в ней тревогу, хотя сам уже понял многое. — Возьми эту дрянь себе, как просила. Только
