барин, — пробормотал Фома, разом сбавив тон. — Обидно стало. Мы спину гнём, а ему почёт…
— У каждого своя ноша, — отрезал я. — У тебя глаз да крепкая рука, у него огонь, с которым он и сам ещё не сладил. Языком чесать ступай в другое место. Уразумел?
— Уразумел, — буркнул Фома и, потоптавшись, убрался к поленнице.
Я повернулся к Даниле. Парень стоял красный, опустив голову, и ждал, что теперь влетит и ему.
— А ты не радуйся, что я за тебя заступился, — сказал я, понизив голос. — Ты тоже хорош. Чего огнём перед всеми размахался? Что доказать хотел?
— Так похвалили же, барин, — тихо отозвался он. — Вот и понесло.
— Понесло его! — усмехнулся я. — И посмотри, что из этого вышло. Полчаса назад ты легко огонь звал и сам же его гасил. А чуть тебя задели за живое, пламя само из рук вырвалось. Почему, как думаешь?
— Разозлился я, — вздохнул Данила. — Не сдержался.
— Вот именно. Пока ты спокоен, и огонь смирен. Слушается он то, что у тебя на сердце. Совладаешь с собой, совладаешь и с ним. А будешь кидаться на каждое злое слово, спалишь и себя, и того, кто рядом.
Данила покивал. Переварить сказанное мной ему было явно непросто.
— Простите, барин. И за рукав, и за то, что ссору поднял…
— Рукав дело наживное. А злость держи в кулаке, — я смягчился. — Ладно. С чем шёл-то? Ты ведь не огоньком хвастать через двор летел.
Парень вздрогнул, будто вспомнил наконец главное.
— А и верно! — заторопился он. — Вы учили примечать, кто по землям шастает. Так я приметил.
— Рассказывай.
— Недавно в деревню ездил за припасами. А там, у трактира, человек отирался. Чужой, не наш, по одёжке вроде городской. И всё к мужикам подсаживался, угощал да выспрашивал. Вроде как вами он интересовался. Спрашивал, как к вашему особняку попасть. Про людей ваших выспрашивал да про вашу ворожбу.
— О как! Интересно получается. А имени он не называл?
— Нет вроде. Он как меня углядел — сразу разговор свернул и ушёл. Будто почуял, что я за ним слежу. Но рожу его я запомнил. Худой, нос крючком, а пальцы в чернилах, как у писаря.
Пальцы в чернилах. Вот за это и стоит зацепиться.
Само по себе оно ещё ничего не значит. Мало ли любопытных шастает? Но уж как-то странно выходит. Всё это разворачивается одновременно с подсаженной щепкой и запиской на дорогой бумаге.
Вряд ли стоит это игнорировать.
— Спасибо, что доложил, — поблагодарил я Данилу. — Впредь, если крючконосый снова объявится, сам в драку не лезь. Тихо проследи, куда пойдёт, и мне сообщи.
— Сделаю, барин!
Я отпустил Данилу, но отдыхать уже времени не было. Вскоре мне доложили, что меня ищет Сухомлин. Не успел вернуться в особняк, а уже оброс делами.
— Владимир Кириллович, — кивнул я. — Зачем искали?
— По делу, барон. По важному делу! — он остановился, отдуваясь, и прижал свою папку к груди обеими руками, словно боялся, что я её отниму. — Помните наш с вами уговор? Аукцион. Так вот, я не сидел сложа руки, а считал, барон. Писал. И почти не спал! И всё, как вы велели, несу вам всё показать прежде, чем тратить хоть копейку.
— Похвально, — одобрил я. Это и впрямь было кстати. Сухомлин при всём своём ветреном виде дело знал и деньгами зря не сорил, в чём я не раз убеждался. — Садитесь рядом. Показывайте.
Мы расположились за столиком во дворе. Сухомлин разложил свои бумаги и принялся объяснять.
— Вот смета, барон. Зала под торги, свечи, помост, молоток, книга для записи лотов. Оценщика я уже нашёл надёжного, из Волгина, он за долю малую согласен дрянь под видом редкости не пропускать. Охрану к вещам приставим из ваших людей, чужим я тут не доверяю, — карандаш в его пальцах порхал над цифрами, подчёркивая то одну строку, то другую. — Свечей закупил вдвое больше обычного. На таком вечере полумрак нам не друг. Пусть всё сияет, пусть гость видит блеск и тянется к нему рукой! У человека, барон, как глаз загорелся, так и кошелёк сам собой раскрывается, проверено!
Я просматривал смету и невольно усмехался про себя. Считал Сухомлин и впрямь толково, лишнего не накинул и кое-где даже срезал. Из этого человека вышел бы отменный купец, родись он в другом сословии.
— Со сметой спорить не стану, — сказал я, возвращая ему лист. — Расходы разумные. А теперь главное: кого звать собираетесь? Покажите список.
На моих глазах Сухомлин расцвёл по-настоящему. Список приглашённых он любил куда сильнее всякой сметы. Развернул свиток с видом полководца, раскладывающего карту перед битвой.
— Цвет губернии, барон! Сливки! — он повёл карандашом сверху вниз. — Барон Куликовский, страстный охотник до старого оружия, у него слюнки потекут, как услышит про клинки. Барон Яролов, этот за редкой книгой на край света поедет. Нефёдов, коллекционер. С ним вы уже знакомы. Человек с тугим кошельком и слабым сердцем до всякой диковины, наш главный гость. Дамы из лучших домов, им бы только себя показать да на других поглядеть. Я тут всё по разряду расставил, кого с кем сажать, чтобы ни ссоры, ни скуки.
Я взял у него свиток и пробежался по списку глазами. Имена в основном были мне знакомы. Кого не знал лично, о тех всё равно слышал. Расклад Сухомлин составил с умом, и поправить тут хотелось немногое. Кое-кого я бы вычеркнул, потому что лишние глаза и языки на таком вечере мне ни к чему. Кое-кого, наоборот, стоило добавить.
— Список добротный, — признал я. — Кое-что подправлю, потом обсудим.
Я ещё раз прошёлся глазами по столбцу имён, и палец мой сам собой замер напротив одной строки. Нефёдов.
— Нефёдову точно понравится наше мероприятие, — подметил я.
— О, барон, тут я с вами согласен! — Сухомлин придвинулся ближе. — Я ведь бывал у него. Коллекционер каких поискать, и при деньгах. Чего только у него в усадьбе нет. Клинки заморские, утварь из старых курганов, перстни с самоцветами. Сказывают, водятся у него и такие камешки, что сами собой в темноте светятся.
Через Нефёдова по губернии плыли как раз те редкости, ради которых я и затеял с Сухомлиным всю эту возню.
— Этого зовите непременно, — сказал я. — И усадите так, чтобы весь вечер был он у меня перед глазами. Поите, кормите, диковины его нахваливайте. Только следите за ним в оба. Он ради артефактов на всё что угодно пойти готов!
— Будет исполнено, барон! — Сухомлин черкнул карандашом пометку напротив имени, страшно довольный, что угодил. — Я его укутаю заботой так, что он нам и
