держи под крепким присмотром и не вздумай оживлять. А если оно вдруг шевельнётся само, без твоего указания, сразу беги ко мне. В любой час.
Ярина хмыкнула в ответ, но спорить со мной не стала. Она и сама почуяла, что игрушка ей досталась недобрая.
— Будь по-твоему, — обронила она и спрятала щепку в холщовый мешочек на поясе. — Под замок её посажу. А ты, Дубровский, у меня в долгу. Если бы не моя подсказка про сердце, ты бы его сейчас не откачал.
— Сочтёмся, — пообещал я. — За мной не пропадёт.
Мы подняли Гордея Лукича и обратно к санаторию повели его уже втроём. Идти ему было легче прежнего, дышалось свободно, хоть сил у торговца почти и не осталось, и он тяжело висел у нас на плечах.
Тишь всю дорогу держалась поодаль и косилась на мешочек у Ярины на поясе, чуя в нём ту самую стылость, что ей так не нравилась.
Дорога вышла неблизкой, и у меня было время подумать.
Если щепку и впрямь подсадили нарочно, то выходит скверная картина. Гордей Лукич не из этих мест. Он торговец, мотался по всей губернии и занозу мог поймать где угодно.
А приехал лечиться ко мне.
Случайно ли? Может, кто-то подослал мне такого больного нарочно. Чтобы я повозился с зачарованным деревом и показал, на что горазд? Проверка на прочность выходит. Будто кто-то решил пощупать, чего я стою, прежде чем взяться за меня всерьёз.
А следом за этой мыслью сама собой пришла другая.
Записка. «Ты за всё ответишь».
Дорогая бумага, незнакомый почерк, ни печати, ни имени. Я тогда счёл её пустой угрозой. А что, если это звенья одной цепи? Сперва пощупать, потом припугнуть, а после уж и ударить.
Зацепок пока нет, так что нет смысла думать об этом.
Но что-то мне подсказывает, что скоро зацепки появятся.
* * *
Гордея Лукича уложили в палату, Лиза осталась при нём с отварами, а я добрался наконец до крыльца своего поместья и опустился на верхнюю ступеньку. Сильно устал, поэтому сейчас мне хотелось просто посидеть так с закрытыми глазами и ни о чём не думать.
Но судьба, понятное дело, такой роскоши мне не дала.
— Барин! Всеволод Сергеевич! — через двор ко мне нёсся Данила, и по лицу его я сразу понял, что парень либо натворил что-то, либо, наоборот, чем-то страшно горд. — Гляньте, гляньте, что покажу!
Я приоткрыл один глаз.
Данила остановился передо мной. С тех пор как этот егерь вспыхнул белым пламенем в поезде и едва не спалил вагон, прошло уже порядком времени, и всё это время я понемногу учил его держать огонь в узде. Получалось у парня по-всякому. То он за неделю не мог высечь и искры, то вдруг подпаливал себе рукав на ровном месте.
— Ну, показывай, — разрешил я и сел прямее. Усталость усталостью, а бросать ученика на полпути я не привык.
Мой ученик набрал в грудь воздуха, зажмурился и вытянул перед собой раскрытую ладонь. Губы у него зашевелились, повторяя то, чему я его учил. Лоб покрылся морщинами от напряжения.
— Не дави, — подсказал я негромко. — Не выжимай его из себя силой. Огонь не любит, когда его неволят. Поманил — и жди. Помнишь, как я говорил? Прими его как птенца в ладони. Бережно.
Парень последовал моему совету, и тогда над его ладонью затеплился маленький белый язычок пламени. Он дрожал, кланялся то в одну сторону, то в другую, едва не гас, но держался. Держался сам.
— Вот, — севшим от волнения голосом проговорил Данила. — Видали, барин? Сам зажёг. И не жжётся ни капельки. И рукав вон цел.
— Молодец, — сказал я от души. — Долго держишь?
— Так в том и дело! — он расплылся в улыбке, не сводя глаз с огонька на ладони. — Раньше-то едва затеплю — и сразу гаснет. А нынче утром пять раз кряду зажёг, и каждый дольше прежнего держался. Вы говорили, на вхождение у меня минута уходит. Так вот, уже не минута. Я нынче с трёх вдохов его зову.
Огонёк качнулся и погас, но Данила не расстроился.
— С трёх вдохов, — повторил я с уважением. — Хорошо идёшь, Данила. Куда быстрее, чем я думал.
Парень зарделся от похвалы, и хвалили его, видать, нечасто. Да только, на мою беду, похвала эта ему в голову и ударила.
— Эй, Тимоха, Грач! — крикнул он через двор, снова раздувая на ладони белый огонёк. — Гляньте, чего умею! Сам зажёг, без кресала!
Осадить его я не успел.
— Опять хвалится, — проворчали сбоку.
От поленницы к нам шёл Фома. И вид у егеря был такой, будто он целый день копил недовольство. Цапались Данила с Фомой не в первый раз. Я пару раз видел, что Фома недобро косится на парня, но не лез к ним, надеясь, что сами притрутся. Не притёрлись.
— Чего тебе, Фома? — Данила сжал кулак, и огонёк погас.
— Да тошно глядеть, вот чего, — хмыкнул Фома. — Барин с тобой нянчится, как с дитём малым. Почти каждый божий день тебя учат. А мы, простые, с зари до зари лес стережём. Ты тогда вагон спалил, едва людей не угробил, зато в любимчики попал. Везёт же зверушкам барским.
— Я не зверушка! — голос у Данилы сорвался.
— А кто ж ты? Барская забава. Огонёк на ладошке потешный. Цирк да и только!
Договорить Фома не успел.
Данила сжал кулаки, лицо у него пошло пятнами, и белое пламя полыхнуло разом, само собой. Метнулось у парня по плечу, лизнуло рукав и прыгнуло к сухой поленнице. Жар обдал мне щёку.
Я вскинул руку, перехватил пламя своей силой и придавил, прежде чем оно успело заняться всерьёз. Вернул огонь Даниле в ладонь. На рукаве у парня остался обугленный след, на поленнице чернела подпалина. Пахло палёной шерстью.
Вот теперь я поднялся на ноги, и усталость с меня как ветром сдуло.
— Фома, — я шагнул к егерю, и тот невольно попятился. — Ты и впрямь дурак, раз дразнишь человека, у которого огонь в кулаке. Сейчас загорелся его рукав. В другой раз загорится твоя башка, и тогда я тебя не успею выручить. Это раз.
Фома насупился, но смолчал.
— А теперь два, — голоса я не повышал, и от этого слова мои звучали только тяжелее. — Думаешь, я с парнем для забавы вожусь? Необученный огневик опасен для всякого, кто рядом. Для тебя в первую очередь. Я его учу держать своё пламя, чтобы оно однажды не спалило вас всех в постелях. Нечего зубоскалить.
— Так я ж не со зла,
