— Но… но нельзя ли это сделать сейчас?
— Помилуйте, квестор, сейчас уже поздно. Я устал, мне хочется спать. Не беспокойтесь, все к вам вернется в полной сохранности. Кроме того, у вас ведь имеется оригинал. Так зачем же вам копия?
Какое-то время Проун стоял недвижно, словно соображая, как поступить, затем голова его дернулась.
— Вы правы, да, вы, конечно же, правы. — Толстяк отступил в коридор. Лайам закрыл дверь и разочарованно хмыкнул. Поиграть с Проуном в кошки-мышки не удалось.
«Неужто в нем и вправду проснулись и рассудительность, и деликатность?» — думал он, укладываясь в постель.
Утром, устроившись поудобней в седле, Лайам издали поклонился вдове Саффиан и направил Даймонда к середине колонны. Долгое время он ехал с клерками, с ними же и перекусил на привале, а после полудня ускакал далеко вперед. Окружающие дорогу леса постепенно сменились лугами в кудряшках дубовых рощиц, и Лайам позволил чалому перейти на галоп.
Он первым добрался до места ночлега и битый час любовался закатом, посиживая в придорожной беседке с кружкой пива в руке. Завидев его, подъезжающий Проун сделал большие глаза и что-то шепнул госпоже Саффиан, но Лайам решил не обращать на это внимания. «Терпеть осталось недолго, — сказал он себе. — Затем нас с чалым ждут Саузварк и свобода. А пока пусть все идет, как идет».
И опять председательница с толстяком соизволили ужинать в одиночку. Впрочем, Лайам немало тем не смутился — в компании клерков он уже чувствовал себя почти что своим. Правда, на сей раз их высказывания сделались более осторожными (видно, и до них дошел слух о трениях между новым квестором и толстяком), но общая атмосфера застолья оставалась по-прежнему дружелюбной. Затем, после короткой прогулки на сон грядущий, Лайам пошел к себе. День удался, но еще не окончился — в дверь постучали.
— Да? — Лайам встал на пороге, не давая гостю войти.
— Вы… вы нашли тот отчет? — Проун явно заискивал. Лайам, поморщившись, пошел к своим сумкам и без труда отыскал в них нужный пакет.
— Вот, получите, — сказал он, швыряя бумаги Проуну, и почему-то счел нужным добавить: — Я уже снял себе с них копию, так что можете все это спокойно забрать.
— Копию? — глаза толстого квестора округлились. — У вас есть еще одна копия?
— Да. А в чем, собственно, дело?
— Ох, я… вы… видите ли, — сбивчиво забормотал Проун, — вы человек, конечно же, свой… но должна соблюдаться секретность… эти записи… не все в них бесспорно… вдруг обнаружится, что кто-нибудь невиновен…. чья-то честь будет задета… так что уж будьте добры…
Лайам устало вздохнул. Раболепие толстяка начинало вызывать в нем брезгливость.
— Я пошутил, квестор. Никакой копии у меня нет.
«С чего он так суетится?»
— Нет?
— Нет. Я пошутил.
— А. — Проун провел ладонью по лысине, смахнув капли пота, и затравленно хохотнул. — Понимаю. Хорошо. Посмеяться иной раз не грех. Доброй ночи, квестор, доброй вам ночи. — Сжав в кулаке драгоценный отчет, толстяк поспешил прочь.
«Вот идиот», — подумал Лайам и, покачав головой, постарался закрыть дверь поплотнее.
16
К вечеру ареопагу надлежало прибыть в Дипенмур, и Лайам, вновь вознамерившись опередить колонну, погнал Даймонда по боковой тропе. Ему хотелось еще до сумерек успеть взглянуть на герцогский замок — поговаривали, что в дневном освещении он очень хорош. Стражники крикнули, что от поезда удаляться опасно. Он махнул им рукой и тут же о них забыл.
Широкое полотно пустынной дороги само, казалось, текло под копыта коня, и Лайам пускал Даймонда то галопом, то рысью, наслаждаясь ветром и скоростью. Когда чалый, отдыхая, переходил на шаг, его хозяин любовался окрестностями и пару раз даже понуждал своего любимца взбираться на прилегающие к дороге холмы, чтобы взглянуть, что там за ними. Здешний ландшафт напоминал ему Мидланд. В краю, где прошла его юность, так же привольно расстилались торфяники, окаймленные тенистыми перелесками, правда, ручьи там впадали не в болота, а в реки, и текли они по равнинам, а не сбегали с холмов. На востоке в туманной дымке виднелись очертания невысоких гор, где-то среди них находилось и герцогское родовое поместье.
Около полудня Лайам вернулся к поезду, остановившемуся возле бившего из скалы родника, кивнул издали вдове Саффиан и перекусил в одиночестве, притулившись к узловатым корням древнего дуба. Несколько кусочков холодного мяса он скормил Фануилу — тот жадно их проглотил. Лайам еще с утра запретил уродцу охотиться. До Дипенмура подать рукой, каждый окрестный заяц мог находится на счету у герцогских егерей, а нарываться на неприятности Лайаму не хотелось.
После привала Даймонд сам запросился в галоп, и Лайам не стал его сдерживать, пока не удалился от медленно ползущей колонны на добрую милю. Он дал чалому отдохнуть, пустив его размашистой иноходью. Фануил взмыл в небеса, отправившись куда-то на север.
Лайам поймал себя на том, что по мере приближения к Дипенмуру он все чаще задумывается о феномене Южного Тира в ослабленной междоусобицами стране. Герцогство было самым крупным феодом из тех, что входили в состав королевства еще с древнейших времен. Повсюду, и особенно в Мидланде, власть местных лордов обычно заканчивалась в дне верховой езды от их родовых поместий, но ареопаг находился в пути уже больше недели, а владения герцога все не кончались, и везде царили спокойствие и порядок. Король Таралона уже не правил страной, его подданные впивались друг другу в глотки за крохотные участки земли, не способные прокормить и заморенной клячи, но семейство Веспасианов умудрилось сохранить свой феод неделимым и в эти смутные времена. С запада земли Южного Тира омывались Уорином — рекой глубокой и полноводной, с севера герцогство было прикрыто горами, линия морского прибоя служила ему границей с восточной и южной сторон.
Сам герцог слыл человеком оригинальным, питающим большое почтение к старине. Такие понятия, как квестор, эдил, ареопаг, давным-давно стали бессмыслицей в краях, у которых память короче, однако в землях его высочества эти понятия не только не вышли из обихода, но за ними продолжали стоять конкретные должностные лица и службы, всей своей деятельностью заставлявшие себя уважать. Еще поговаривали, что нынешний владетель Южного Тира благосклонно относится к поединкам, свято веруя, что на полях чести победители правы, а побежденные — нет, однако при всем при том он требовал четкости и доказательности от работы своих судейских комиссий, не позволяя им опираться на голословные обвинения. Он год от года урезал размер вассальных отчислений короне, но внешне выказывал полную подчиненность Торквею и сидящему там королю, одновременно являя собой образец и смиренности, и непокорства. Лайаму очень хотелось познакомиться с этим человеком поближе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
