спереди, он снял каску и поставил ногу на бампер. Остальные покорно приблизились и присели на корточки вокруг Коттона, как в тот раз в сосняке.
— Докладываю обстановку, — сказал Коттон. — В том, что кончился бензин, виноват не Тефт — виноваты все. Но это ставит под угрозу срыва всю операцию.
Им осталась всего миля пути, продолжал он, но теперь, без машины, приходится заглядывать вперед. Есть две возможности. Вернуться на шоссе № 66, автостопом добраться до Флагстаффа, увести еще одну машину, доехать на ней до Прескотта, отыскать оставленных лошадей и воротиться в лагерь до света. Никто ничего не узнает. Никто ничего не заподозрит. Если же двигаться дальше и выполнить задуманное, время будет потеряно, в лагерь они к утру не поспеют, начальник будет с пристрастием выспрашивать, где они пропадали, и, даже если они будут молчать как мертвые, в газетах он вычитает, что произошло в заповеднике, и почует, что дело нечисто: выяснит насчет грузовика, угнанного в Прескотте и брошенного здесь, а во Флагстаффе, конечно, опознают и их самих и грузовик — и тогда писунам придется туго, начнутся неприятности и с лагерным начальством, и с полицией, и с родителями. Вот такие дела. Возвращаемся домой и, если повезет, укладываемся в график или двигаем дальше, и нас ловят за руку. Как лучше?
— Так что давайте голосовать по новой, — заключил Коттон. — Я вам уже сказал: на этот раз я вас за собой тянуть не буду. Но вот что я хочу вам сказать напоследок — об этом вы, наверное, не задумывались. Само собой, я знаю, с чем вы столкнулись сегодня… то есть уже вчера. Знаю, как это на вас повлияло. И этой ночью все мы хотим кое-что сделать — иначе нас бы здесь сейчас не было. Но если мы надеемся в результате стать героями какого-нибудь поганого вестерна, то этого не случится. Остальным на это начхать. Скажу больше, кое-кто так обозлится, что нас и шлепнуть могут. Так что это важно только для нас самих. И не забудьте: через три дня лагерь закроется, мы разъедемся. И может быть, больше никогда не увидимся. Коттон снял ногу с бампера:
— Ладно. Голосуем. Результат должен быть единогласный. Кто за то, чтобы бросить всю эту дикую затею, вернуться в лагерь и чтобы все было шито-крыто, поднимите руки.
И поднял руку сам.
Коттон не смотрел на них, но кожей почувствовал, как это на них подействовало, как потрясло. Руки он не опускал. Никто не шевельнулся. Все молчали.
— Коттон, ты предатель!
Это выкрикнул Лалли-2. Он вскочил на ноги, отшвырнув в сторону подушечку.
— Я пошел один, а ты меня отговорил, а теперь завел нас сюда — и в кусты?
— Залезь под кроватку, — захихикал его брат. — Под грузовик спрячься!
— Заткнись ты! Давайте голосовать! Кто за то, чтобы идти вперед, как договаривались, идти во что бы то ни стало?
Лалли-2 поднял руку.
Остальные четверо разрывались на части. Они по-прежнему сидели на корточках и теперь взвешивали свое решение и примеривались к ожидающей их впереди трудной дороге.
Лалли-2 опустил руку. С презрением поднял он с земли полуобгоревшую подушечку, с презрением смахнул с нее пыль.
— Недоделки позорные, — сказал он. — Без Коттона ни на шаг. Когда по домам разъедетесь, как без Коттона проживете?
Сунув подушечку под мышку, он нахлобучил шляпу на уши:
— Ну а я без вас проживу. Из лагеря я один ушел и дальше один пойду. А если кому охота со мной, айда!
И Лалли-2 двинулся вперед по ночной дороге с тем же упрямством, с каким шел поздно вечером через сосновый бор. Коттон все стоял с поднятой рукой — рука ныла. Он покрылся потом. Один ушел, думал он, осталось пятеро.
— Стой-ка! — окликнул Гуденау младшего Лалли.
— Чего тебе?
— Поможешь мне нести бизонью голову?
— Ладно.
Гуденау подошел к кузову и вытащил оттуда голову с рогами.
— Извини, Коттон, — сказал он, — но Лалли еще малыш, его одного отпускать нельзя.
Лалли-1 не выдержал:
— Тьфу! Зачем ты это сказал, черт тебя возьми! Теперь мне тоже придется идти. Если с ним чего случится, с меня дома голову снимут. Ты и представить себе не можешь, как с ним все возятся.
Лалли-1 присоединился к Гуденау, и они ушли.
— Слушай, знаешь анекдот про аистов? — спросил Шеккер, встал и потер руки, предвкушая эффект. — Мама-аистиха спрашивает папу, что он сделал за день, а папа-аист отвечает: принес в одно семейство тройню. «А ты, мама-аистиха?» — спрашивает пала, и та отвечает, что осчастливила одну дамочку двойней. Потом папа-аист и мама-аистиха спрашивают сыночка-аистенка, чем он занимался, а сыночек отвечает: «Похвалиться мне нечем. Подкинул младенчика одной школьнице с ее одноклассником». — Шеккер закусил губу и покачался на каблуках. — Ладно, как говорится: идти так идти. Может, я о тебе еще в газете прочитаю. А может, за решеткой встретимся. Хе-хе.
Шеккер ушел, и Коттон наконец опустил руку. Тефт встал, притворно зевнул, притворно потянулся, поднял капот, вынул свой провод, сунул его в карман, закрыл капот, полез в кабину, вытащил винтовку и с ленцой повернулся к Коттону.
— Счастливо, старина! — прогудел он в нос, как заправский ковбой в финале вестерна. — Немало миль мы проехали бок о бок, но, видать, теперь наши дороги разошлись. — Закручинившись, он сделал вид, что смахивает непрошеную слезу. — Ауфвидерзеен!
Поворот кругом — и Коттон остался у грузовика один: взяв винтовку на плечо, Тефт шагал по дороге и медленно терялся в тумане. Ибо глаза Коттона заволокло туманом, а в груди засела заноза одиночества. Вот как выходит: он им больше не нужен. Не сходя с места, он провел пятерней по спутанным рыжим волосам. Но боль утихла, и в груди его истекла соком спелая гроздь восторга, так что Коттон едва удержался — так хотелось ему кинуться за ними, закричать им вслед: «Я не всерьез… Я не предатель… Я проверял вас… Я хотел увидеть, как вы себя поведете — и вот увидел! Вы молодцы, ребята, молодцы! Теперь мы справимся, справимся с чем угодно, потому что теперь вы можете обойтись без меня, обойтись без посторонних! Честное слово, мы наконец-то заслуживаем кое-чего получше, чем ночной горшок, и добились этого мы сами! Так вперед! Вперед, черт возьми, и плевать нам на самого дьявола, на ураган, на лагерь, на скандал, на родителей, на Вьетконг! Вперед!» Но кричать Коттон не стал, а нацепил свою каску и пошел вслед за отрядом. Он шел, а не бежал, шагал ровно и гордо и старался справиться с искушением и не
