агонизировала, а мальчишка, успев перезарядить винтовку, вгонял в нее пулю за пулей, пока струи крови не брызнули у нее из ушей, изо рта и из-под хвоста.
Перед надвигающейся церемонией он неделями потел по ночам от страха. Но не худел — отъедался днем. Текст речи можно было купить или взять напрокат, но его папаша, Сид, пожелал сочинить ее сам, с помощью своих текстовиков, и до того затянул дело, что у Сэмми не хватило времени выучить речь наизусть. Настало утро бармицвы. [9] Из городской квартиры на 64-й улице они отправились в синагогу. Там было человек шестьсот, из них добрая половина — приятели Сида, эстрадные знаменитости. Вечером в ресторане гостиницы «Тафт» это событие должна была отметить тысяча приглашенных, что обошлось Сиду, как он охотно всем сообщал, в десять кусков. Сэмми прочел по-еврейски отрывки из Торы и Хафтары, после чего раввин выступил с кратким приветствием. Затем Сэмми, облаченный в новый костюм, занял свое место на кафедре и начал: «Глубокоуважаемый ребе, дорогие родители, родичи и друзья. Вы почтили меня своим присутствием в этот важнейший день моей жизни. И, став мужчиной, я не забуду ваших добрых пожеланий и ценных советов. Вы придали мне сил, а ваша поддержка… ваша поддержка…» Дальше он забыл. Не помнил ни слова. Весь покрылся испариной. Лицо отца посерело. Мать опустила голову. По наитию Сэмми рассказал анекдот, слышанный от отца, про двух гоев, проводящих отпуск в Майами. Анекдот смеха не вызвал. В отчаянии Сэмми уже не мог остановиться и взялся за другой анекдот — про еврея, плывшего зайцем на «Майфлауэре», но тут к нему кинулся Сид Шеккер…
Писуны по случайности стали свидетелями трехдневной «охоты», организованной управлением охоты и рыболовства штата Аризона. Из шестидесяти миллионов бизонов, которые, по приблизительным оценкам, паслись на американском Западе столетие назад, теперь сохранилось поголовье всего в несколько тысяч — небольшими стадами они живут в заповедниках, находящихся либо под контролем отдельных штатов, либо под управлением федерального правительства. Чтобы поддерживать научно обоснованное соотношение естественного прироста популяции с ограниченными территориями заповедников, необходимо периодически «прорежать» или «прочесывать» каждое стадо. В течение ряда лет два стада в Аризоне — одно в Кайбабе, к северу от Большого Каньона, другое недалеко от Флагстаффа — в результате выбраковки сокращались с двухсот пятидесяти голов до ста пятидесяти здоровых маток и быков-производителей. В то лето с помощью аризонских охотников должны были выбраковать девяносто животных за три дня, по тридцать в день.
«Охотой» это и не называлось. Охотников именовали стрелками. Каждый год спрос превышал предложение. Несколько сотен стрелков подавали заявления, чтобы получить разрешение на отстрел, и платили за это по сорок долларов. Проводилась жеребьевка, девяносто первых номеров получали разрешение и разбивались на три группы — по группе в день. Счастливчикам сообщалось, когда и куда явиться. Их, кроме того, извещали, что большая часть мяса предназначается медицинским учреждениям штата, а за свои сорок долларов они получат голову, шкуру, лопатку, сердце и печень убитого животного. В назначенный день стрелки выкликались в порядке номеров. Каждые полчаса из загона выпускали по три бизона. Отстрел начинался.
То был уже второй день отстрела, и первая тройка бизонов была убита. После того как стрелки налюбовались на свои трофеи, туши с помощью лебедки загрузили в машину, подвезли к разделочному сараю, там, привязав туши за задние ноги, снова подняли с помощью лебедки, и три бригады живодеров в резиновых фартуках взялись за дело, орудуя резаками и электропилами. В это время новый стрелок уже изготовился на брезенте, всадники заняли исходную позицию, и из загона с улюлюканьем выгнали трех новых животных.
На отстрел тридцати бизонов требовалось шесть-семь часов. На таком расстоянии хватило бы выстрела в ухо, чтобы быстро и гуманно прикончить животное, как и поступают с коровами на бойнях, но что-то странное творилось с американцами — мужчинами и женщинами, старыми и молодыми, бывалыми охотниками и любителями, — когда они брали на мушку это самое американское из всех видов животных. Стреляя с дистанции менее чем в сотню ярдов по колоссальным неподвижным целям из крупнокалиберных винтовок, они обнаруживали психическую и эмоциональную неспособность убивать аккуратно.
Они стреляли в живот.
Калечили пулями рога.
Мазали.
Занимались мучительством, уродуя сухожилия и копыта.
Проливали ведра крови, пока не добивали животное.
Вели безжалостный и бессмысленный огонь по всему пространству площадки.
Вокруг царила праздничная атмосфера. Охота превратилась в школьную экскурсию, турпоход, пикник с костерком, патриотическую церемонию и кровавый карнавал. Умолкли чувства — зрение, слух, обоняние. Умолкла совесть. Чистый воздух, разрываемый выстрелами, на которые отвечало эхо, провонял порохом. В знак победы гундосили клаксоны. В машинах орали приемники, сотрясая округу музыкой и рекламой. На земле росли горы пивных банок. Детишки рыскали в поисках гильз. Дробя кости, взвывали электропилы, и пол разделочного сарая покраснел от крови.
Еще теплые, окровавленные лопатки тащили к автохолодильникам. Взвешивали срезанные бизоньи горбы. Вносили задаток за место в холодильных камерах.
Все пошло в дело, не только мясо. Головы отдавали на отделку чучельщикам, копыта шли на пепельницы, хвосты — на мухобойки, кожа — на чехлы для автомобильных сидений. По словам знатоков, из бычьей мошонки можно было заказать оригинальный кошелек.
И одно за другим, доведенные до изнеможения, загнанные в проволочную ловушку всадниками, не понимая сути происходящего, умирали под лазурным небом мифические существа. Но смерть они принимали без благодати, без подобающего им величия и умирали, как самые малые в жизни сей, как изгои природы. Умирали в пыли унижения, оплеванные свинцом.
И было в этом нечто большее, чем опошление слуха, зрения, обоняния и души. Нечто большее, чем заурядное убийство. В этом была сама душа американца, ее человеческая суть.
Мы рождены с кровью бизонов на руках. В нашем далеком прошлом возникают эти атавистические звери. Они пасутся на лугах подсознания, стадами проносятся через наши сновидения, и сквозь сон мы провожаем их проклятиями. Жестокосердные существа, мы знаем, что сотворили. Знаем, что один биологический вид не создан для уничтожения другого, и потому, когда видим уцелевших от побоища, глубоко в наших душах пробуждается страсть, неукротимая ненависть, неискупимая вина. Пока бизон жив, он не дает нам покоя. Ему нет места, нет оправдания. Это незаконнорожденное дитя, чудовище, с которым нам не ужиться и без которого не прожить. Поэтому мы убиваем, убиваем вновь и вновь, ибо, пока жив хоть один бизон, в грехе наших отцов, а значит, и в нашем грехе нет совершенства. Но есть и нечто большее в убийстве
