нет никого, — чешет лоб здоровенный лысый дядька, начальник охраны. — Может, ваша невестка давно ушла, а сына тут и не было вовсе?
— Как же так? — всплескиваю руками. — А куртка?
Тычу пальцем на оброненную кожанку. Валяется прямо на полу.
— Они могут быть тут!
И вправду через пару секунд мы все слышим, как кто-то крепко стучится в дверь, возле которой валяется куртка Миграна. Изнутри стучит.
— Отойдите, — командует Даниэль. — Я открою. Черт, ключ сломан в замке…
Слышу это, и у меня холодеет сердце.
Это ж промышленная морозилка!
Глава 44. Ледяные статуи
Мигран
Я не знаю, сколько мы тут торчим, мои часы замерли на отметке пол-одиннадцатого ночи.
Хваленое, едрить его, швейцарское качество!
Сдохли, суки!
Скорей всего, навернулись из-за низкой температуры, раньше ведь я их не пытал такими экстремальными условиями.
Что до меня…
Мне кажется, я сейчас околею.
Приседать и отжиматься больше не пытаюсь, потому что, по-моему, я больше потерял на этом тепла, чем приобрел. Просто стою неподвижно, как ледяная, мать ее, статуя, и прижимаю к себе Ульяну, которая вообще не двигается.
Единственная причина, по которой я все-таки еще надеюсь сохранить пальцы рук и ног, заключается в том, что ноги мои обуты в ботинки на меху, а пальцы рук погружены в мягкий ворс свитера, надетого на жену.
Ульяна, кажется, и вовсе до сих пор стоит только потому, что использует меня как поддержку.
— Ульяш, ты там живая? — хриплю ей в макушку.
Кажется, голос и тот промерз, если такое бывает.
Мне больно за нее, невыносимо больно. Не такого мужа она заслужила, а того, кто защитит, от любой напасти убережет.
Она даже не отвечает мне, и это пугает до ужаса.
— Улечка, держись, — прошу ее.
И больше ровным счетом ничего не могу сделать.
Все на свете готов отдать, лишь бы она согрелась. Лишь бы она жила… Да хотя бы еще один день с ней провести и то счастье! Как много было у нас этих дней, тех, что я не ценил. Я этими днями разбрасывался. Я годами разбрасывался, и не понимал, что все конечно. Почему об этом не рассказывают в загсе? Почему нас не учат ценить то, что имеем?
Чувствую едва заметное шевеление жены, ее попытку плотнее прижаться. Внутри все обдает кипятком чувств. Жаль снаружи эти чувства не греют.
Мы с Ульяной слились в одно целое, между нами нет никаких границ, нет больше обид, размолвок, недосказанностей. Есть лишь моя нежная земная женщина, бесконечно уязвимая, хрупкая. И я, тот, который не уберег!
Она умирает от холода у меня в руках, а я сделать ничего не могу. В жизни не чувствовал себя более бесполезным и беспомощным.
Боже, спаси и сохрани!
Только его и остается просить, к нему взывать.
Но вдруг мы что-то слышим…
Как провидение…
Какую-то возню и отдаленные голоса. Точно в другой вселенной. И ничего не разобрать. Эта морозилка — настоящий бункер, здесь ничего не слышно.
— Мигран! — стонет Ульяна. — На кухне кто-то есть!
Молюсь, чтобы этим кем-то оказался не Гондон Гондонович Азимов. Кое-как разжимаю руки, которые, кажется, заледенели вокруг Ульяны. Шагаю к двери и что есть силы бью по ней ногой, обутой в ботинок.
— Люди! — ору во все горло. — Люди!
Эти крики разрывают мою гортань. Такое ощущение, что она на хрен замерзла и лишними движениями я крошу ее. Но не останавливаюсь, ору.
Снова и снова прикладываюсь к двери.
Не знаю даже, откуда берутся силы.
Но никто не открывает.
За дверью, кажется, вообще ничего не происходит.
Ульяна так и стоит, скукожившись. Смотрит на меня обреченным взглядом, ее ресницы, брови и вылезшие из-под свитера волосы уже заиндевели от холода.
— Никто не отвечает, да? — тихо спрашивает она.
Но тут в уши врезается дикий скрежет, будто кто-то пытается срезать замок морозильной камеры болгаркой.
Лютый скрежет.
В то же время такой желаемый, живой!
Мы с Ульяной набираемся сил, подаренных нам надеждой. Становимся перед дверью, обнимаемся, хотя нас натурально колотит от холода.
Ждем, ждем… Из последних сил.
И вот…
Дверь открывается.
Первое, что слышу, это вопль матери:
— Живые, ребятки!
Вот кого ожидал увидеть за дверью в последнюю очередь.
Глава 45. После
Мигран
Я сижу возле кровати Ульяны в одноместной палате частной клиники.
Да, опять провел тут почти всю ночь.
Жмурюсь из-за утренних лучей солнца, что нещадно бьют в окно, не закрытое жалюзи. Одновременно любуюсь спящей женой.
Все-таки какая она у меня удивительная. Тем более удивительно, как в ее теле зарождается жизнь. Пусть она носит не первого нашего ребенка, но для меня это по-прежнему таинство.
И счастье, что малыш в порядке.
Женский организм — уникальная выдумка природы. Ульяна чуть насмерть не замерзла, а плод оставался в тепле, и, может быть, даже не ощутил разницы, ведь находился у матери под сердцем, где всегда тепло.
Теперь, когда я осознал, как хрупка жизнь, не мог заставить себя отойти от жены. Мне тут в кресле рядом с ней спится в разы лучше, чем где бы то ни было еще.
Ульяну держат в клинике вот уже третьи сутки, тестируют, проверяют, лечат признаки обморожения.
Я тоже капитально подмерз, заработал насморк и больное горло, отморозил себе задницу, кожу на спине. Еще хожу теперь с красной мордой, как алкаш. Кто бы знал, что такое бывает, если провести достаточно много времени на морозе.
Говорят, все сойдет и довольно быстро, если не буду забывать мазать кожу хренью, которую мне прописали. На мне все заживает, как на собаке.
Вроде бы и у Ули все будет без последствий. Кожу на лице подлечат. Благодаря моему свитеру она не отморозила ни нос, ни щеки, ни даже уши.
Дико звучит, да? Отморозить уши…
В детстве казалось смешным, когда мать орала — надень шапку, отморозишь уши… А когда оказываешься в ситуации, подобной нашей, это уже ни хрена не смешно.
На самом деле, нам с Ульяной очень повезло, мы живы, здоровы, ребеночек жив.
Вроде бы можно расслабиться по этому поводу, но…
Я все кручу в голове цифры.
22:00 — Ульяна попадает в морозильную камеру.
22:05 — Десять ноль пять — я, дебилушко, только догадываюсь зайти в «Сапфир».
22:10 — Я ругаюсь на кухне с Ренатом Азимовым.
22:13 — Попадаю в гребаную морозилку и нахожу Ульяну.
22:43 — Нас вытаскивают.
Я провел в морозилке ровно полчаса и чуть не окочурился.
Ульяна — сорок
