– Фельдшерицу, – ответил он машинально, все еще улыбаясь своим воспоминаниям и неохотно возвращаясь с той заснеженной обочины в кондиционированный «Круизер». Очнувшись, увидел изумленные серые глаза Марины, обернувшейся к нему, и, испугавшись, что после такого ответа она сочтет его полным идиотом, быстро поправился: – Я хотел сказать, фотографии. Вот посмотрите!
С ненужной суетливостью вынул из нагрудного кармана футболки фотографию Эльвиры в цыганской одежде, протянул ее Марине – и тотчас, словно прострелило его, почувствовал, что делать этого не следовало…
Почему? Да черт его знает, почему, – не следовало, и все тут! Ни в коем случае!
Марина посмотрела на фотографию, передала ее Сереге и села смирно, сложив на коленях руки. Но что-то произошло в тесном, благоухающем хвоей и кожей салоне… Молчание, которое в нем воцарилось, вполне можно было назвать гробовым.
«Круизер» вдруг свернул к обочине, стал. Серега обернулся назад и уставился на Александра чуть исподлобья, со странным выражением, которое Александр уже видел в его глазах: когда стоял в ванне, прикрываясь только душем, а Серега говорил ему пугающие гнусности, и в глазах у него была равнодушная ненависть палача.
– Кто тебе это дал? – спросил Серега, и больше, чем его тон, Александра поразило само построение фразы: не «Где ты это взял?», а «Кто тебе дал?».
Почему? Непонятно.
– Кто тебе это дал? – угрожающе повторил Серега.
– Об этом я расскажу Петру Федоровичу, – с деланым спокойствием ответил Александр. – Посмотрел? Отдай фотку.
– Вы знаете, кто это? – спросила Марина своим высокомерным, фарфоровым голосом, но Александру вдруг показалось, что фарфор этот сейчас расколется.
– А вы – знаете?
Она промолчала.
– Маринка, знаешь? – спросил Серега.
Она дернула плечом:
– Впервые ее вижу.
Сейчас голос Марины звучал совершенно спокойно. С чего он взял, что девушка чем-то встревожена? Наверняка она просто отреагировала на облик цыганки, связанный с тяжелыми воспоминаниями, но мало ли цыганок на свете! Глупость все-таки, почему он решил, что Эльвира причастна к тому отравлению? То рыбку селитрой пропитывает, то мужиков посторонних клофелином опаивает!.. Эдакая рецидивистка от искусства.
– Серега, а ты эту красотку когда-нибудь видел?
– Ни в жисть.
«А ведь он врет…» – почувствовал Александр. Нельзя ему давать вторую фотографию, где Эльвира снята вместе с Галиной. Нельзя вообще упоминать Галину!
– Ну и ладно, – равнодушно сказал Александр. – Отдайте фотографию.
Серега не глядя протянул назад снимок, начал было поворачивать ключ зажигания, но вдруг сказал:
– Алехан, прогуляться не хочешь?
– Куда? – не понял тот.
– Ну, куда-куда? Молчать, господа гусары! Мальчики налево, девочки направо.
– Девочки никуда не собираются, – холодно сказала Марина. – Да и мальчики могли бы потерпеть, тут ехать осталось буквально десять минут.
– Ты что, не знаешь, каково терпеть, когда отлить хочется? – грубо спросил Серега. – Слышала анекдот, как людоед хотел Василия Иваныча сожрать, если тот не покажет ему настоящий кайф? Ну и тот начал его таскать по пивным барам, а отлить не позволял. И вот…
– Ради бога! – Марина так резко повернулась к нему, что кофточка съехала с ее плеча, и выставила вперед ладонь. – Избавь меня от этого клозетного юмора, понял? Идите куда хотите!
Александр ничего такого не хотел, но все же выбрался из «Круизера» и медленно, как в тумане, побрел за Серегой, чувствуя себя одновременно Атосом и Д'Артаньяном – в ту минуту, когда они…
Он был слишком ошарашен своим открытием, а ведь следовало бы Льву, коли он такой уж интуитивист, почувствовать, что дело неладно… Но все же он пропустил миг, когда Серега вдруг развернулся и кинулся на него.
Да не просто с кулаками кинулся! На его правой руке сверкнул кастет, а когда Серега разжал пальцы, из полоски металла, перехватившей ладонь, так и выстрелило лезвие ножа.
ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА
– Дядя Костя, я возьму вашу лодку? Мне недолго, на часок.
Старик, сонно клевавший носом у реки, с трудом поднял голову:
– А чего ж. Бери…
Это был сосед Анюты, человек старый и не просто старый, а как бы усталый от жизни. Чудилось, он весь живет в прошлом, в том времени, когда был молод и силен, когда приносил новый, отлично отлаженный мотор к новой лодке, навешивал его и гнал «казанку» по заманихинским протокам проверять переметы и вентеря, возвращаясь с богатым уловом, и рыбинспектора запросто удавалось обойти или откупиться от него, и ничто не угрожало налаженной, обыденной, такой привольной жизни. Теперь у него, подточенного болезнями, потерей близких, хватало сил только добрести до реки, навесить заправленный бензином мотор – сесть и сидеть, понурив голову и глядя на игривую воду, утонув в воспоминаниях и полубессмысленных, вялотекущих мыслях.
Анюта села в лодку, завела мотор и, оглянувшись на берег, увидела, что дядя Костя устало улыбается, слушая перестук двигателя. Наверное, при этом звуке опять вспомнил былое, воображая, что вовсе не на коряжине сидит, а в лодке и лодка эта летит, тарахтит мотором, взрезая волну…
Лодка взрезала волну, и Анну то и дело обдавало брызгами. Она пожалела, что не взяла куртку, но уезжала в таком запале, что ни о чем больше думать не могла, только как бы поскорее лодку раздобыть и отправиться искать Петра. Невозможно, казалось, остаться дома и ждать, пока он вернется, надо было увидеть его непременно, первой предупредить о том, что натворил разошедшийся Бушуев, утешить, успокоить, уверить в своей бесконечной любви. Сначала было желание броситься домой к Петру, выгнать оттуда Бушуева поганой метлой, но потом стало так противно, что поняла: больше не может видеть эту белесую, с выцветшими глазами и белобрысыми патлами рожу, просто не может! Дико было вспомнить, что когда-то Ванька казался ей красавцем, что она гуляла с ним, даже целовалась разочка два – конечно, любви никогда не было, все эти игрища нужны были лишь для того, чтобы подогреть ревность Петра Манихина, который сначала на Анюту не обращал внимания, на другую девушку заглядывался, вот Анюта и гулеванила с Бушуевым, чтобы привлечь к себе внимание. Она ожесточенно потерла губы и даже плюнула через борт, словно хотела выплюнуть из души всякое воспоминание о встречах с Иваном. Какая же он гадость, ну какая же тварь оказался! И все соседи сейчас смотрят, что он делает, и никто его не остановит!
Когда она бежала к берегу, то обратила внимание, что улицы, дворы и огороды пусты, а ведь был субботний день, когда народ занимался своим хозяйством. Нет: все подались к манихинскому дому – цирк им, видите ли, устроили! Бесплатное развлечение!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
