— Фредди, старик, — сказал он, — не уделишь мне минутку?
Фредди на это согласился.
— Ты на меня сейчас не смотрел? — осведомился Пуффи.
Фредди на него не смотрел.
— А если б смотрел, ты бы заметил, что я думаю. Ты был бойскаутом?
Фредди бойскаутом не был.
— Понимаешь, они каждые сутки делают доброе дело. Это их держит.
— Ясно, ясно. Как не держать!
— Ну вот. А когда они вырастают, они их не делают. Это неправильно. Хорошо, ты больше не ходишь в бурой рубашке, со свистком — но дела-то делать можно! Возьмем этот конкурс. Честно ли, справедливо ли, чтобы мне достался верный номер, а неимущему другу, скажем — тебе, досталась практически пустышка? Ответ один: нечестно, несправедливо. Значит, мы это исправим.
— То есть как?
— Очень просто, поменяемся билетиками. Да-да, не спорь, — сказал Пуффи, подметив, что неимущий друг смотрит на него, как удивленная треска.
— Конечно, тебе кажется странным, что я действую себе во вред. Но ты упустил то, что доброе дело — само по себе награда. Как приятно, как отрадно знать, что ближний счастлив!
— Но…
— Никаких «но»! И не благодари. Побуждения мои корыстны. Я стремлюсь к большей, лучшей радости.
И Пуффи ушел менять билетики, действительно радуясь.
Только очень ленивый племянник не поспешит к столь дорогому дяде, хотя бы проверить, хватает ли тому картошки, хлеба, масла, пива и пирожных. На следующее утро, предварив свой визит телеграммой, Пуффи направился в Холрок-Мэнор, предвкушая обильную трапезу и представляя себе старинный красивый дом с просторными угодьями.
Дом оказался старинным и красивым. Дядя вышел к нему, и почти сразу они очутились в столовой. Пуффи с удовольствием заметил, что, хотя дядя в кресло влез, оно страдальчески квакнуло. Все-таки фотографии могут что-то исказить. Теперь, увидев дядю воочию, он понял, что, как Соломон в случае с царицей Савской, не знал и половины. Одно удивляло его — почему они не спросят коктейль.
Когда подошел лакей, дядя объяснил свое эксцентричное поведение.
— Прости, дорогой, что я не спросил коктейля. Их тут нет. Вот, прошу, превосходный сок петрушки. Не хочешь? Итак, заказываем. Что тебе, тушеный латук или апельсин? Минутку, нам повезло! Сегодня есть тертая морковка. Давай так: отвар калия, морковка и чашечка одуванчикового кофе. А?
Еще в начале этой речи челюсть у гостя поникла, как усталая лилия.
— Где мы, собственно? — выговорил он.
— Раньше здесь жил какой-то лорд, не помню титула. Но после войны нелегко содержать поместье. Как это грустно!
— Грустней этого отвара?
— Ты не любишь калий? Тогда возьмем суп из водорослей.
— Нет, я не понимаю. Это — гостиница?
— Скорее, больница. Здесь сбавляют вес.
— Сбав-ля-ют вес?..
— Именно. Доктор Хейлшем гарантирует: «Один день — один фунт». Конечно, если соблюдать режим. Я надеюсь сбавить три стоуна.
— Три стоуна?
— Или больше.
— Ты с ума сошел!
— Кто?
— Ты. Зачем тебе это нужно?
— Тебе не кажется, что я полноват?
— Да что ты! Авантажен, не более!
Хорес Проссер засмеялся, что-то припомнив:
— Авантажен, э? Ты снисходительней Лоретты.
— А кто это?
— Такая миссис Даленси, мы познакомились на пароходе. Она назвала меня бегемотом.
— Наглая дура!
— Попросил бы! Эту женщину я люблю.
— Что-что?
Трудно сказать, что дядя Хорес зарделся, он и так был темнее вишни, но он явственно смутился. Оказалось, что лунными вечерами они с миссис Даленси, прелестною вдовой, гуляли по палубе, и в результате этих прогулок он сделал ей предложение, а она ответила, что единственное препятствие — его объем. Неприятно, сказала она, идти к алтарю с бегемотом в человеческом образе.
Дядя Хорес опять засмеялся.
— Со свойственным ей остроумием, — поведал он, — она говорит: «Еще обвинят в многомужестве!» Я ей очень нравлюсь, но, по ее словам, зачем получать свою мечту в удвоенном виде? Такая шутница…
Пуффи, давясь, съел ложку желтоватой гадости, стоявшей перед ним.
— А по-моему, хамка, — возразил он.
— В общем, — продолжал дядя, — мы договорились, что я еду в санаторий и сажусь на диету. Если сбавлю тридцать фунтов, переговоры возобновятся, так сказать, в атмосфере крайней сердечности. Скоро она меня навестит. Возьми еще морковки! Она разрушает жировую клетчатку. Кроме того, в ней очень много витаминов А, В, С, О, Е, О и К.
Переварив еду, дядя Хорес ушел на массаж, а Пуффи, по дороге в Лондон, вздрагивал, вспоминая его рассказы о том, как массажисты бьют их, месят, трясут, а также осуществляют effleurage, petrissage и tapotement[12]. Он был в ужасе. Если так пойдет, да при этих отварах и одуванчиках, дядя явится на конкурс в виде тени. Лорд Блистер, в самой средней форме, с легкостью его обойдет.
Многие махнули бы на все рукой, многие — но не Пуффи.
«Спокойно», — сказал он себе, подходя назавтра к клубу, и, действительно в полном спокойствии, окликнул в баре Фредди Виджена, который ел бутерброд.
— Как хорошо, что ты здесь! — сказал он после приветствий. — Ты заметил, что я дрожу?
— Нет, — отвечал Фредди. — А ты дрожишь?
— Еще как!
— Почему?
— А кто бы не дрожал, если он чуть не загубил старого друга? Я получил письмо от дяди Хореса, там есть фотография. Смотри.
Фредди посмотрел и так взволновался, что выпустил бутерброд.
— Черт знает что!
— Вот именно.
— Жуть какая!
— Да, жуть. Ты видишь, что у лорда Блистера шансов нет.
— А как же аргентинская жара?
— Вероятно, невосприимчив. Что-то с порами. И насчет памп я ошибся — какие там лошади! Слава Богу, я все это вовремя узнал. Остается одно. Меняемся билетами.
Фредди ахнул.
— Ты правда… Ой, спасибо! — сказал он проходящему Трутню, который поднял бутерброд. — Ты правда хочешь поменяться?
— Естественно.
— Какой ты благородный!
— Что поделаешь, бойскаут! Это не проходит, — сказал Пуффи и побежал сообщить, что они снова поменялись.
Когда лондонская жизнь ему приедалась, а беседы с Трутнями теряли свою прелесть, Пуффи обычно ездил ненадолго в Париж; что и сделал вскоре после описанного разговора. Попивая аперитив на Шанз-Элизэ, он думал о дяде Хоресе и удивлялся, как можно себя изводить из-за женщины. Лично он не отказался бы от порции масла ради Прекрасной Елены, а если бы брак с Клеопатрой предполагал отвар калия, пресек бы приготовления на корню. Взглянув на часы, он представил, как дядя пьет в этот час свою петрушку, готовый съесть любую мерзость ради всепобеждающей любви.
Размышления его прервал громкий треск, и он увидел, что стул у соседнего столика рухнул под бременем какого-то джентльмена. Он засмеялся, но смех замер на его устах. Джентльмен, выбиравшийся из-под обломков, был его дядей, тем самым дядей, которого он представлял среди петрушки и водорослей Холрок-Мэнора.
— Дядя! — крикнул он, кидаясь на помощь.
— А, это ты, мой мальчик! — сказал мистер Проссер, отряхиваясь. — Ты тоже здесь? Какие теперь хрупкие стулья! А может, — прибавил он более приятным тоном, — может, я немного потолстел. Французская кухня! Одни соуса… Да, что ты тут делаешь?
— Что ты тут делаешь? — спросил Пуффи. — Почему ты не в этом жутком месте?
— Я давно уехал.
— А как же та женщина?
— Женщина?
— Ну, которая назвала тебя бегемотом.
— А, Лоретта Даленси! Я с ней порвал. Так, пароходный флирт. Все они хороши в море, а вот на суше — другое дело. Приехала она ко мне, смотрю — что я в ней нашел? Ради этого лопать такую дрянь? Нет уж, увольте! Написал ей вежливую записку, посоветовал броситься в ближайшее озеро, сложил вещички и уехал. Приятно с тобой встретиться. Такие обеды закатим! Ты надолго?
— Сегодня уезжаю, — отвечал Пуффи. — Надо увидеться по делу с одним человеком.
С человеком он не увиделся. Буквально не выходя из клуба, он встретил там Бинго Литтла, Кошкинкорма, Барни Фипса, Перси Уимболта, Нельсона Корка, Арчибальда Муллинера, весь цвет, но Виджена среди них не было, словно его постигла та же судьба, что и «Марию Целесту».
Наконец один Трутень, особенно друживший с Фредди, открыл ему тайну.
— Он прячется от букмекеров, — сказал Трутень, — в Восточном Далидже.
— Где именно?
— Букмекеры тоже хотели бы это знать, — завершил беседу Трутень.
Восточный Далидж плох тем, что густо населен и нелегко отыскать в нем человека, если у вас нет адреса. До последнего дня Пуффи рыскал по улочкам, но Далидж хранит свои секреты. И в день долгожданного конкурса несчастный стоял на ступенях клуба, вглядываясь в горизонт, как сестра Анна из «Синей бороды». Он верил, что Фредди не сможет остаться вдали.
Трутень за Трутнем входили в двери, равно как и дядя за дядей, но ни Виджена, ни лорда Блистера среди них не было. Давление у Пуффи достигло своих высот, когда подъехал кеб, а из него выскочило что-то бородатое и юркнуло в клуб, а там — и в умывальную. Поистине спасение приходит в последнюю минуту.
