Сестры лавировали из комнаты в комнату, перебирали свои гардеробы, менялись блузками, юбками и сарафанами, мерили и перемеривали. Мама, завидев его, без вопросов усадила есть.
Пока жевал макароны с фаршем, покусывая помидор, поглядывал во двор. Все было тихо. Потом, когда тарелка опустела, дверь в воротах распахнулась. Причем не ясно кем. Некоторое время не происходило ничего. Женек ждал – сейчас за порог прыгнет она – ждал и сам же не верил.
Она и вправду перешагнула через порог. И пошла по дорожке, цокая копытами и помахивая рогами. За коровой во двор вошел дядя Юра.
«Просто кошка! – вбивал себе Женя. – А значит, после компота – к Коле!»
Посасывая сладкий компот и заедая блинчиками, разгадал секрет девичьей суматохи. Сестры собирались на танцы в клуб и, похоже, брали с собой в кои-то веки и Катьку.
А потом мама позвала его в зал посмотреть «Ералаш». А после усадила читать «Детство». Дело это оказалось нелегким в девичьем щебетании и смехе. Наконец, сестры упорхнули. А Женек, злясь на книгу, отнимающую драгоценное время, согласился однако, что идти к Коле и Мите поздновато, уже вечер.
Книжку, правда, отложил уже через десять минут. Включил «Шаяр», посмотрел «Комиссар Рекс». А потом со взрослыми и новости, а потом «Слабое звено». А дальше был сон и совсем не близкое утро где-то за ним.
* * *
Ни утром следующего дня, ни после обеда Женя к ребятам так и не собрался. А ближе к вечеру не стал тем более, потому что поздно.
Сразу после завтрака не пошел, потому что еще весь день впереди, перед обедом – потому что невыносимо жгло палящее солнце, после полудня – так как мама пригрозила, что будет спрашивать по тому, что ему полагалось прочесть.
На самом деле, в глубине души понимал, на что это похоже: на киоски и витрины магазинов, на игровые площадки и даже стенды с объявлениями, у которых он неизменно задерживался, растягивая время, когда родители вели его к зубному. И, перечитывая по несколько раз строки из Горького «Детства», как читал когда-то, что за скромную плату отдаются в хорошие руки рыжие котята, Женька все же чувствовал, что хочешь не хочешь, а зуб вырвать надо.
Но все эти уловки касались пацанов. Огорченное, разочарованное Марусино лицо возникало при малейшей мысли о вчерашнем дне. Ему было мерзко от самого себя, настолько противно, что отговорки, почему он не должен немедленно искать ее прощения, не могли и родиться.
Женя не рвался к Коле и Мите, но срывался к Почтовой Осине с письмом. Однако, не добегая, возвращался обратно. И переписывал.
За первое сел сразу после завтрака, с которого сбежал, не вытерпев восторженную перестрелку впечатлениями от сестер – можно подумать они не были в клубе все вместе.
«Привет, Руся, – начал он. – Как ты? Не обижайся, ладно. Просто я расстроился, что вы всегда веселитесь без меня. И в домике на дереве, и убегали от хулиганов, прятались на дереве. А теперь еще и футбол вместе играли, без меня. Я же тоже хочу, вот и расстроился и разозлился. Как дурак, как ты и сказала. Не обижайся, я не со зла. Хотя пацаны все-таки могли же зайти за мной по пути, я бы не пошел никакое кино смотреть. Еще тебя обманули, что я тоже на поле. Как тут не разозлиться? Но тебя я не хотел обижать. Честно. Ты хорошая. А я дурак. Жду ответа. Пока».
Сложил листок и побежал. Но спустя короткое время снова оказался на стуле у подоконника. Тот же чистый лист в лучах солнца, та же ручка с искусанным колпачком. Только слов бы других. Прежние не годятся, почувствовал он на полпути.
«Марусь, конечно, ты можешь это не читать, можешь порвать и выкинуть, поэтому напишу сразу: я очень сожалею о своих словах. Я тоже хотел увидеться с тобой, но сам же все испортил, вот точно дурак. Но я не хотел, на самом деле. Наверно, расстроился, что реально не допёр поискать ребят на стадионе, идиот. Вот и разозлился. Но ты не виновата, это все я. Ну не пришла смотреть финал и не пришла, не смогла, это твое дело, а не мое. В общем, мне очень жаль, как все получилось. Напиши. Если захочешь, конечно. Буду ждать. Пока.
Ps: Как же то мне повезло – у-у – с такой подружкой. Надеюсь, ты подпеваешь?»
Сложил листок. Бежать решимости уже не было. Ноги шли, а голова все взвешивала – нужен ли «пэ-эс», оставить или вычеркнуть. Не заметил, как картофельное поле кончилось, но перед спуском в овраг решил перечитать письмо, перечитать вслух.
И вновь пришлось отмотать назад. Он застрял.
Мог бы оставить эту затею, но тогда получалось, что пора идти к пацанам. И все повторялось: подоконник, лист, ручка. Бабушка в разговоре с мамой на кухне обронила даже, мол, Женечка твой, похоже, влюбился, все утро стихи сочиняет. И в зал заходила мама якобы по своим делам.
А Женя представлял улыбчивую Русю, вспоминал время, проведенное с ней, и писал:
«Руся, ты очень хорошая, добрая и светлая. Я очень рад, что вот так вот сложилось, что мы познакомились. А теперь мне очень плохо от того, что я натворил, дурак. Все испортил, обидел тебя. Хочется вернуться назад и все исправить. Я был не в себе, я не хотел. Не знаю, как так получилось, ведь я не могу тебя ни в чем винить, ты такая клевая и очень мне нравишься. Прости».
Он откинул ручку, и без того скользившую в потных пальцах, смял листок – быстро, как попало, точно сам не хотел разглядеть, что написал. И помчался к Почтовой Осине, хотя сердце колотилось так, словно он уже долетел до нее. Спрятал письмо в пустом тайнике под корнем. И сердце отпустило, и даже когда взбирался по склону, стучало ровно.
Однако чем ближе подходил к дому, тем сильнее росло волнение. Он что же, получается, признался ей?.. Так и написал? А раз написал, значит, что, он действительно того?..
У дверей хлева просто замер в мелкой дрожи. Обернулся назад. Не понимал точно, что с ним, но знал – нужна перемотка. Опять.
Хватит! Зачем он мучается? Ведь еще со вчера знает, что надо написать.
На новом листке скорым почерком Женек вывел:
«Руся, прости меня, пожалуйста. Я был не прав и очень жалею о своих словах. Ты ни в чем не
