Читаем без скачивания Атлант расправил плечи. Часть II. Или — или - Айн Рэнд

— Давайте продолжим, — лихорадочно твердил Таггерт.

— Что с тобой? — спросил Оррен Бойл, пытаясь не думать о том, что происходит с ним самим, и почему ему так страшно.

— Гениальность — всего лишь предрассудок, Джим, — произнес доктор Феррис медленно и с нажимом, словно зная, что называет слова, которые оставались неозвученными в умах всех присутствующих. — Не существует таких вещей, как интеллект. Мозг человека — продукт социальный. Сумма влияний, которую он усвоил от окружающих. Никто ничего не изобретает, человек просто отражает идеи, носящиеся в атмосфере общества. Гений — интеллектуальный стервятник, алчный накопитель идей, по праву принадлежащих обществу, у которого человек их крадет. Мышление — всегда воровство. Если мы отменим частную собственность, то получим самое справедливое распределение богатства. Отменив гениальность, мы справедливейшим образом распределим идеи в обществе.

— Мы здесь дела обсуждаем или дурачим друг друга? — спросил Фред Киннан.

Все повернулись к нему. Крупные черты лица этого мускулистого человека имели удивительную особенность: уголки его губ словно навсегда приподнялись с выражением всезнающей сардонической усмешки. Засунув руки в карманы, он сидел на подлокотнике кресла и тяжело смотрел на Моуча как полицейский, поймавший в универмаге мелкого воришку.

— Я только хочу сказать, что этот Совет по унификации вам бы лучше набрать из моих людей, — заявил он. — Позаботься об этом, брат, иначе я пошлю ваш «Пункт первый» ко всем чертям.

— Разумеется, я намерен ввести представителей рабочих в этот Совет, — сухо ответил Моуч. — Равно как и представителей промышленности, профсоюзов и всех слоев…

— Никаких слоев, — отрубил Киннан. — Только представителей рабочих. И точка.

— Что за черт! — завыл Оррен Бойл. — Это подтасовка!

— Вот именно, — кивнул Фред Киннан.

— Но это дает вам в руки господство над всем бизнесом страны!

— А вы думаете, чего я добиваюсь?

— Это нечестно! — продолжал вопить Бойл. — Я этого не потерплю! Вы не имеете права! Вы…

— Право? — тоном святой невинности проговорил Киннан. — Вы о правах заговорили?

— Но… я хотел сказать… в конце концов, существуют же фундаментальные права собственности, которые…

— Слушай, друг, ты, короче, хочешь себе «Пункт третий»?

— Ну, я…

— Тогда тебе лучше заткнуть варежку насчет прав собственности. Накрепко заткнуть.

— Мистер Киннан, — вмешался доктор Феррис, — вам не следует совершать извечную ошибку, используя широкие обобщения. Наша политика — быть гибкими. Не существует абсолютных принципов, которые…

— Оставь эти речи для Джима Таггерта, док, — отмахнулся Фред Киннан. — Я знаю, о чем говорю. Потому что в колледж не ходил.

— Я возражаю, — встрял Бойл, — против ваших диктаторских методов…

Киннан повернулся к нему спиной и сказал:

— Послушай, Уэсли, моим ребятам не понравится «Пункт первый». Если я буду управлять, то заставлю их проглотить его. Если нет — нет. Решай.

— Ну… — начал было Моуч, но замолчал.

— Ради Бога, Уэсли, а с нами-то что? — заныл Таггерт.

— А вы приходите ко мне, — пояснил Киннан, — когда понадобится утрясти дело с советом. Но руководить советом буду я. Мы с Уэсли.

— Думаете, страна потерпит такое? — взвился Таггерт.

— Не обманывайте себя, — хмыкнул Киннан. — Страна? Если больше не существует никаких принципов — а я думаю, что доктор прав, и их совсем не осталось, — если в игре не стало правил, и вопрос только в том, кто кого грабит, то я получу голосов больше, чем все вы вместе взятые, рабочих-то больше, не забывайте об этом, ребята!

— Вы заняли странную позицию, — надменно произнес Таггерт, — по отношению к мерам, которые, в конце концов, призваны дать преимущества не только рабочим и наемным работникам, а общему благосостоянию народа.

— Ладно, — миролюбиво согласился Киннан. — Давайте говорить на вашем птичьем языке. Кто он, этот народ? С точки зрения качества, это не вы, Джим, и не вы, Орри Бойл. С точки зрения количества, это уж точно я, потому что количество стоит за мной. — Его улыбка исчезла, и с неожиданно горьким и усталым выражением он добавил: — Только я не стану говорить, что работаю на благосостояние моего народа, потому что понимаю, что это не так. Я знаю, что всего лишь отдаю бедных ублюдков в рабство, ничего больше. Да и они это понимают. Но они знают, что я иногда брошу им кость со стола, если уж решил заняться своим рэкетом, а вот от вас этого не дождаться. Вот почему, если уж суждено им оказаться под кнутом надсмотрщика, то лучше пусть это буду я, а не вы, праздно болтающие, слезливые, сладкоречивые лизоблюды при народном благосостоянии! Не думаете ли вы, что кроме ваших божьих одуванчиков с институтским дипломом вам удастся одурачить хоть одного деревенского идиота? Я рэкетир, но знаю это, и все мои ребята это знают и знают, что я расплачусь сполна. Не от доброты сердца, конечно, и ни центом больше, чем получу сам, но, по крайней мере, они могут на меня рассчитывать. Конечно, иногда мне тошно, да и сейчас меня тошнит, но не я создал этот мир, это вы его создали, и я играю по правилам, установленным вами, и собираюсь играть так долго, пока игра будет идти, да и получше вас!

Киннан поднялся. Никто ему не ответил. Он смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого и остановил его на Уэсли Моуче.

— Так совет за мной, Уэсли? — буднично спросил он.

— Выборы особого персонала — всего лишь техническая деталь, — угодливо ответил Моуч. — Полагаю, мы можем обсудить это позднее, вы и я. Вдвоем.

Каждому в комнате стало ясно, что его ответ означает «да».

— Ладно, друг, — согласился Киннан. Он вернулся к окну, уселся на подоконник и закурил сигарету.

По необъяснимой причине все воззрились на доктора Ферриса, словно ожидая руководства к действию.

— Пусть вас не тревожит услышанная риторика, — доктор Феррис пытался сгладить тягостное впечатление. — Мистер Киннан — прекрасный оратор, но ему недостает чувства реальности. Он не способен мыслить диалектически.

Снова воцарилось молчание, затем Джеймс Таггерт внезапно заговорил:

— Мне все равно. Это не имеет значения. Ему придется удержать существующее положение. Все должно оставаться как есть. Никому не разрешается ничего менять. За исключением… — он резко обернулся к Уэсли Моучу.

— Уэсли, согласно «Пункту четвертому», мы должны закрыть все исследовательские отделы, экспериментальные лаборатории, научные фонды и все учреждения подобного рода. Они должны быть запрещены.

— Да, это верно, — ответил Моуч. — я об этом не подумал. Мы должны вставить в текст пару строк, — он потянулся за карандашом и сделал несколько пометок на полях документа.

— Это прекратит ненужную конкуренцию, — продолжил Джеймс Таггерт. — Мы перестанем биться друг с другом за неисследованное и неизвестное. Нам не нужно будет заботиться о новых открытиях, опрокидывающих рынок. Не нужно будет тратить деньги на бесполезные эксперименты лишь для того, чтобы не отстать от других амбициозных конкурентов.

— Да, — произнес Оррен Бойл. — Никому не разрешается тратить деньги на новое, пока у всех достаточно старого. Закройте все эти проклятые лаборатории, и чем скорее, тем лучше.

— Да, — согласился Уэсли Моуч. — Мы их закроем. Все.

— И Государственный научный институт тоже? — уточнил Фред Киннан.

— О нет! — быстро возразил Моуч. — Это совсем другое дело. Он нужен правительству. Кроме того, это некоммерческое учреждение. Он будет полезен в деле надзора за всем научным прогрессом.

— Весьма полезен, — кивнул доктор Феррис.

— А что станет со всеми инженерами, профессорами и прочими, когда вы закроете лаборатории? — поинтересовался Фред Киннан. — Что им придется делать, чтобы выжить, если все другие рабочие места и предпринимательство будут заморожены?

— Ох, — растерялся Уэсли Моуч и почесал в затылке. Потом обернулся к мистеру Уизерби. — Посадим их на пособие, Клем?

— Нет, — ответил мистер Уизерби. — Чего ради? Их не так много, чтобы они могли устроить бучу. Не стоит обращать на них внимания.

— Полагаю, — Моуч обернулся к доктору Феррису, — что вы сумеете нейтрализовать часть из них, Флойд?

— Некоторых, — медленно, словно наслаждаясь каждым произносимым звуком, ответил Феррис. — Только тех, кто станет с нами сотрудничать.

— А с остальными как? — спросил Фред Киннан.

— Им придется подождать, пока совет подыщет им какое-нибудь применение, — решил Уэсли Моуч.

— А что они станут есть, пока им придется ждать?

Моуч пожал плечами.

— Во время чрезвычайных ситуаций возможны жертвы. Этого никак не избежать.

— У нас есть на это право! — внезапно выкрикнул Таггерт, нарушив покой кабинета. — Нам это необходимо. Нам необходимо это, не так ли? — Ответа не последовало. — У нас есть право защитить свои средства на существование! — Снова никто ему не возразил, и в голосе Джима зазвучала просительная, визгливая настойчивость: — Мы впервые за многие столетия обретем безопасность. Каждый будет знать свое место и свою работу, равно как место и работу всех других; мы не сдадимся на милость какого-нибудь чудака, сбившегося с пути истинного и заявившегося с новой идеей. Никто не вышибет нас из бизнеса, не украдет наши рынки, не станет продавать дешевле, чем конкуренты, не сделает наши товары устаревшими. Никто не придет с предложением технической новинки, не заставит гадать, не останемся ли мы без последней рубашки, если купим или останемся без нее, если новинку купит кто-то другой! Нам не нужно будет решать. Никому не дадут права принимать решения. Все будет решено раз и навсегда. — Он умоляюще переводил взгляд с одного лица на другое. — И без того сделано достаточно изобретений, для комфорта — более чем достаточно, так зачем позволять делать новые? К чему разрешать им выбивать почву у нас из-под ног? Зачем обрекать себя на бесконечную неуверенность? Только ради нескольких беспокойных амбициозных авантюристов? Должны ли мы принести в жертву довольство всего человечества алчности нескольких нонконформистов? Они нам не нужны. Они нам совершенно не нужны!.. Как бы мне хотелось, чтобы мы избавились от преклонения перед героями! Герои? На протяжении всей истории они не приносили ничего, кроме вреда. Они обрекали человечество на безумную гонку, не давая перевести дыхание, без отдыха, без избавления, без защищенности. Бежать, чтобы не отстать от них… всегда, без конца… едва мы их настигнем, как они снова впереди на целые годы. Они не оставили нам шанса… Они никогда не оставляют нам шанса… — Его блуждающий взгляд остановился на окне. Но, глядя куда-то далеко, Джим не видел белого обелиска. — Мы одолели их. Мы победили. Это наш век. Наш мир. Мы обретем защищенность впервые за столетия, впервые с начала промышленной революции!