Его сердце также покрылось несколькими прекрасными шрамами, следами пылких и страстных амурных приключений молодого французского рыцаря с местными красавицами Италии.
Ги, наконец, понял слова графа де Нанси. Любовь – это, пожалуй, единственное благо, ниспосланное рыцарю в этом суровом и жестоком мире!
Матильды, Кристины, Флоринды, сколько их было, этих пылких итальянок, своими жгучими взглядами ранивших и пленявших сердце молодого белокурого франка! В Тоскане и Флоренции, в Милане и Павии, Ги, не раз, ночами взбирался к ним на балконы…
Жаркие объятья и поцелуи в ночи, под стрекот цикад и пение птиц… это – просто чудо!
Почти в каждом из городов, замков или бургов, которые брались отрядами герцога или служили местами привала его армии, сердце Ги пленялось одной из этих красавиц, коими славилась благодатная земля Италии.
Рыцарь понял смысл любви. Вернее, ему стало казаться, что он, Ги де Леви, сумел разгадать, пожалуй, самую главную загадку человеческой жизни…
Он вернулся к себе в Ивелин, чтобы принять в отсутствии отца управление замком и землями, а также воинами, оставленными для охраны и поддержания порядка в родовой вотчине, только через два года. Местное дворянство, в особенности его женская и девичья половина, в серьез заинтересовалось появлением в своих краях молодого красавца, украшенного, несмотря на свой юный возраст, изумительным, как говорили девушки, шрамом. Ги стали, наперебой, приглашать к себе в гости соседи, даже граф де Дрё – кузен короля Филиппа, стал подумывать, а не сосватать ли ему свою младшенькую дочурку замуж за этого блондина…
Но, сердце Ги ждало что-то другое, оно тянулось к чему-то и толкало своего хозяина куда-то…
Где-то под самое Рождество приехал старый оруженосец отца, седой Гуго, единственный уцелевший воин из свиты отца, сопровождавшей его в крестовый поход. Гуго рассказал, что его отец погиб как раз в тот самый день, когда Ги был посвящен в рыцари.
Какое страшное совпадение! – подумал Ги и ужаснулся. Он крепко сжал рукоять меча. Решение в его голове уже давно созрело, только сегодняшнее известие толкнуло его наружу с удвоенной силой.
– Я уезжаю в Париж! К королю Филиппу! Надеюсь, что мой меч пригодится ему…
ГЛАВА III Король Франции и его соседи
После вступления на престол молодой король Филипп круто и резко изменил всю политику короны. Кичливый, заносчивый, недалёкий и, к тому же бездетный, граф Фландрии Филипп Эльзасский решил одурачить молодого принца-наследника, вбив мысль стать «новым БодуэномV при короле Филиппе» и попытался навязать ему исполнение своих политических интересов, наивно полагая, что сможет управлять «этим лохматым мальчишкой». Вот этого человека король Людовик и назначил опекуном молодого принца и «меченосцем Франции» на предстоящую коронацию. Граф смекнул, что сможет еще больше укрепить своё влияние на Филиппа. Он пообещал выдать за него свою племянницу Изабеллу де Эно, выделив в качестве приданого богатые земли графства Артуа, с его богатыми городами и ярмарками и графство Вермандуа, одно время уже принадлежавшее короне, но из-за разделов предками своих земель ускользнувшее от Капетингов.
Всё же король Людовик VII не был дураком и полной бездарностью, как его описывали поздние историки и биографы. Для «равновесия сил», боясь и борясь с усилением могущества и силы графов Анжуйских, Людовик привязал корону цепью династических браков с могущественным Шампанским домом. Мать Филиппа была Адель де Шампань, своих дочерей, рожденных от Элеоноры, Людовик выдал замуж за Генриха Щедрого графа де Шампань, старшего сына Тибо де Блуа-Шампань. Вторую дочь и сестру Филиппа Людовик выдал замуж за второго сына могущественного Тибо де Блуа-Шампань – Тибо-младшего, графа де Блуа, интригана и предателя, бывшего одно время даже сенешалом Франции, но после своего подлого предательства лишенного своих должностей и почестей.
Каждый из этих кланов пытался втянуть молодого наследника в сферу решения своих интересов и выгод, не задумываясь о том, что у молодого Филиппа есть своя, отличная от обоих дворянских родов, точка зрения. Молодой Филипп хотел немного. Только округлить свой домен за счет соседей и родственников, накопить денег для войны с англичанами и лишить их всех континентальных наследий, заперев на туманном и дождливом Английском острове. Ровно через поколение, род Капета снова вернулся к политике Филиппа и Людовика-Воителя, к политике завоеваний и присоединений земель под скипетр короны Франции.
Но, на беду Франции, существовал еще один, пожалуй, самый грозный и опасный, противник. Это была держава, созданная неугомонным, но бесспорно талантливым, Генрихом Плантажене, графом Анжу, Мэн, Турень, Бретань, Лимузэн, Пуату, герцогом Нормандским и Аквитанским, королем Английским. Филипп умело, используя постоянную вражду и недоверие, раз и навсегда поселившееся в этом семействе, применял своё право верховного сюзерена, постоянно стравливал непокорных детей со своим могучим отцом. Генрих Молодой, Ришар Кёрдельон, что значило в переводе с французского «Львиное Сердце», Годфруа де Бретань и Жан Сантерр постоянно поднимали мятежи против отца, требуя себе в управление части наследия их отца, прежде всего Пуату и Аквитанию – наследие их беспокойной матери Элеоноры. Принцы английские постоянно воспитывались на материке, во Франции, впитав в себя куртуазные манеры и любовь к французской жизни, нравам, обычаям и поэзии. Всё это создавало в их головах иной раз такую кашу, что с учетом тёмного психического прошлого их анжуйских предков, создало страшную гремучую смесь, которой Филипп и решил подорвать могущество Плантажене на французской земле.
Король Генрих II Плантажене больше всего любил, что было просто удивительно, самого младшего и самого бестолкового и бездарного из своих сыновей – Жана Сантерра, попросту Безземельного. Жан родился на свет после знаменитой ассамблеи в замке Монмирай, когда на короля Генриха II Английского вдруг нашла необъяснимая блажь, выразившаяся в желании официально разделить свою обширную державу между тремя сыновьями. Так как формально эти земли находились под сюзеренитетом королей Франции, молодые сыновья Генриха принесли оммаж королю Франции Людовику и трёхлетнему Филиппу де Франс.
Генрих Младший принёс оммаж за Нормандию, Анжу, Мэн и Турень; Ришар Кёрдельон – за Пуату и Аквитанию, Годфруа – за Бретань. Весь французский двор дивился неслыханной щедрости и экстравагантности Генриха Плантажене, не видя в этом один из приступов родового психического расстройства, наследованного издревле анжуйскими графами. Их внезапные, необузданные и немотивированные ничем приступы гнева, ярости и злости, сменялись периодами плодотворного затишья, позволявшего им контролировать и увеличивать свои земли, держа в страже и повиновении знать подвластных территорий.
Король Генрих совершил, пожалуй, свою самую главную ошибку всей жизни – дал своим алчным детям надежду на власть. И его «Львята» почуяв на своих зубах пленительный и не сравнимый ни с чем по упоительности аромат власти, уже не собирались расставаться с ней.
Власть, заманчивую и упоительную. Власть уже в ближайшее время, которая манила и влекла к себе, заставляя их встать на путь сыновней непочтительности и открытого мятежа.
Первым подал к ней сигнал старший сын и наследник короля – Генрих Младший. Мальчик, выросший на идеалах французского рыцарства, долгое время жил во Франции, воспитывался в Пуату и Лимузене, этих оплотах феодальной вольницы, так щедро воспеваемых трубадурами. Недаром, его самым закадычным другом стал забияка, пьяница, но, при всём этом, талантливейший воин и поэт того времени – мессир Бертран де Борн. Единственным рычагом для сдерживания необузданного нрава Генриха Младшего был мессир Гильом Маршал, которого больше звали на французский манер – Гильом де Марешаль. Рыцарь, чья верность и преданность короне и, в особенности, принцам крови еще при его жизни стала легендой. Реалистичный и практичный склад ума мессира Гильома, до поры до времени, как мог, сдерживал буйство наследника.
