А ещё он много рассказывает о Дебрях и тех, кто там живёт. Я кладу голову ему на грудь, закрываю глаза и представляю себе этих людей: женщину, которую все зовут Сумасшедшая Кэйтлин — из всяких металлических обрезков и банок из-под колы она мастерит огромные винд-чаймы[23] — или Дедушку Джонса, которому уже за девяносто, а он всё ещё каждый день уходит в лес по ягоды или на охоту. Мечтаю о ночлеге под звёздами; о поздних вечерах у костра: собравшиеся вокруг ужинают, разговаривают или поют, дым улетает в ночное небо...
Знаю — он иногда ходит в Дебри, знаю — он до сих пор считает их своим настоящим домом. Откуда я это знаю? Однажды я сказала, что мне так жаль — не могу отправиться к нему домой, в маленькую квартирку на Форсайт-стрит, где он живёт с тех пор, как начал учиться в университете. Если кто-то из соседей заметит, как я вхожу в здание вместе с ним, нам обоим несдобровать. Но он быстро поправляет меня:
— Мой дом не там.
Он признаётся, что Изгои нашли способ проникать в город и возвращаться в Дебри, но когда я пытаюсь выудить у него подробности, он отказывается их сообщить и лишь говорит:
— Может быть, когда-нибудь сама увидишь, — и я одновременно ужасаюсь и трепещу от восторга.
Я спрашиваю, не слышал ли он что-нибудь о моём дяде — том, что сбежал в Дебри до суда, но Алекс лишь хмурится и качает головой:
— В Дебрях редко кто носит собственное, настоящее имя, — говорит он, пожимая плечами. — По крайней мере, того имени, что ты называешь, я не слыхал.
Он объясняет, что в Дебрях тысячи и тысячи поселений — по всей стране. Мой дядя мог отправиться куда угодно — на север, юг или запад. На восток-то он точно не пошёл — там океан. Алекс утверждает, что площадь Дебрей в США примерно равна площади признанных городов. Это настолько не укладывается в голове, что какое-то время я не могу ему поверить, а когда рассказываю об этом Ханне, та тоже не верит.
Алекс умеет не только говорить, но и слушать. Он может часами молча впитывать мои рассказы о жизни в доме Кэрол и о том, что все думают, будто Грейс не умеет разговаривать, но я-то знаю правду. Он хохочет во всё горло, когда я описываю Дженни с её вечно кислой физиономией чопорной старой дамы и привычкой смотреть на меня сверху вниз, словно это мне, а не ей всего девять лет.
С ним я без всякого стеснения могу говорить о маме, о том времени, когда она ещё была жива и мы жили втроём — она, Рейчел и я. Рассказываю о «танцах с носками» и о колыбельных, которые она мне напевала, хотя помню из них только разрозненные мотивы. Наверно, я потому так откровенна, что уж очень он внимательно слушает — тихо, пристально глядя на меня своими яркими, тёплыми глазами — и не произносит ни одного осуждающего слова. Один раз я даже передаю ему последние мамины слова и готова вот-вот расплакаться, но его мягкая тёплая ладонь поглаживает меня по спине — и я успокаиваюсь.
И конечно же, мы целуемся. Целуемся так много, что когда делаем перерыв, то возникает странное ощущение, будто что-то не так, будто я не могу нормально дышать, если вдыхаю не через его губы и отдаю воздух не его губам.
Постепенно, по мере того, как мы всё больше привыкаем друг к другу, я начинаю исследовать другие части его тела: чёткий рисунок рёбер под кожей; точёные, твёрдые, как камень, мышцы груди и плеч; бледные мягкие волоски на ногах; принюхиваюсь к его коже — от неё всегда слегка пахнет океаном. Всё это так прекрасно и странно.
Но ещё более странно то, что я позволяю ему делать то же самое со мной. Сначала я разрешаю только немного отвернуть в сторону горловину моей майки и целовать мне ключицу и плечи. Через некоторое время я позволяю ему снять с меня майку целиком и уложить на освещённую солнцем траву. Он неотрывно смотрит на меня. В первый раз я вся дрожу. Так и хочется заслониться руками, прикрыть груди чашечками ладоней. Я вдруг отчётливо вижу, до чего бледна моя кожа, как много на ней рассыпано родинок... Конечно же, он смотрит и думает, какая я бесформенная уродина.
Но тут он выдыхает: «Ты прекрасна!» — и когда его глаза встречаются с моими, я знаю — он не лжёт.
В тот вечер я стою в ванной перед зеркалом и впервые в жизни вижу в нём не обычную, невзрачную девчонку. Полубнажённая, с волосами, закинутыми за спину и сияющими глазами, я впервые в жизни верю в то, что Алекс прав. Я прекрасна.
И не только я. Весь мир прекрасен. Книга Тссс говорит, что deliria изменяет твоё восприятие внешней среды, уничтожает способность к ясному мышлению и вынесению здравых суждений. Но вот о чём умалчивает Книга Тссс: любовь превращает весь мир во что-то гораздо большее, чем просто «внешняя среда». Даже привычное знойное марево дня, или огромная гора металлолома, или плавящиеся на жаре обрывки пластика и прочий мусор кажутся странными, чудесными, словно ты попал на чужую планету. В утреннем свете чайки, сидящие на крыше ратуши, словно нарисованы белоснежной краской на полотне. Наблюдая за тем, как они плавно уносятся в голубое небо, я думаю, что в жизни не видела зрелища более изумительного. А какие теперь идут дожди! Капли — как сыплющиеся на землю осколки хрусталя. Воздух сверкает миллионами алмазов. Ветер шепчет: «А-алекс», океан вторит ему; деревья раскачиваются, словно в танце... Всё, что я вижу, к чему прикасаюсь, напоминают мне о нём, и поэтому всё, что вижу и к чему прикасаюсь — прекрасно и совершенно.
Книга Тссс также ни словом не упоминает о том, что время вдруг начинает нестись бешеным аллюром.
Время мчится. Летит. Утекает, словно вода между пальцев. Каждый раз, входя в кухню и видя, что на перекидном календаре появился новый день, я отказываюсь верить в это. Внутри меня всё стягивается в тугой клубок, и на душе растёт свинцовая тяжесть.
Тридцать три дня до Процедуры.
Тридцать два дня.
Тридцать дней.
А пока — мгновения, секунды, отдельные кадры. Вот я ною, что меня уже достала эта жара, и Алекс мажет мне нос шоколадным мороженым. Вот мы в саду — воздух звенит от напряжённого, тягучего гудения пчёл, а по развалинам, оставшимся от нашего пикника, неслышно марширует рота муравьишек. Локоть Алекса под моей головой; его пальцы, запутавшиеся в моих волосах; его жаркий шёпот: «Как бы я хотел, чтобы ты осталась со мной», когда очередной день кровью и золотом догорает на горизонте. А вот мы уставились в небо и высматриваем в облаках разные смешные фигуры: черепаха в шляпе, крот с цуккини на спине, золотая рыбка в погоне за удирающим во все лопатки кроликом...
Отдельные кадры, секунды, мгновения... Такие хрупкие, прекрасные и беспомощные, как бабочка, пытающаяся лететь против ураганного ветра.
