проходят совсем не мирно.
Я уже примерно два часа сижу на ступенях, кажется, пустующего здания и пялюсь в никуда. Когда мы с Эми вернулись к остальным, у меня создалось впечатление, будто получаса в ее студии просто не существовало. Эми вела себя как обычно: спокойно, отстраненно, дружелюбно и чуть ли не жизнерадостно. Вскоре они с Джинни попрощались и ушли. От девочки уже не стоило ждать возражений, когда ей сказали, что пора отправляться спать: она уже засыпала на ходу.
– Доброй ночи всем, – помахала нам рукой Эми.
Ее сияющая улыбка выглядела искренней. Уверен, я единственный, кто вообще замечал постепенно исчезающие красные пятна, которые остались после слез.
Я выдержал в компании с ребятами еще двадцать минут. Слушал музыку и разговоры. Однако с момента признания Эми – нет, что я говорю, с того вечера, когда мы встретились в «Вертиго», – мои мысли пребывали рядом с ней. А сегодня вечером я наконец-то – наконец-то! – выяснил, в чем именно заключается проблема. И снова мне приходится поправить самого себя: проблемы.
Для меня честь, что Эми решила мне довериться. Мне первому она рассказала о своей травматичной юности. Буду держаться за эту мысль, ведь это значит, что мне не почудилось: она испытывает ко мне доверие.
Больнее всего осознавать, что она считает себя непоправимо сломанной. Что за слово! Сломанная. Она не сломанная – она чудесная.
И я принимаю решение: ни за что не оставлю ее одну, помогу ей увидеть себя в другом свете, в том, который всегда окружает Эми, когда я на нее смотрю.
Однако уже при этих размышлениях передо мной вырастает барьер, потому что я пообещал ничего больше ей не говорить. Нарушить свое обещание – значит предать ее доверие. Учитывая мои намерения, это, наверное, худший старт. И тем не менее мне необходимо дать Эми понять, что она не виновата в том, что случилось с ее сестрой. Она была ребенком, от нее ничего не зависело. Безусловно, то, на что пошла ради нее Имоджен, невероятно. Естественно, Эми готова поставить ей памятник. Вот только она не должна сама превращаться в этот памятник, пожертвовав собой.
Внезапно я замечаю, что похолодало, поэтому решаю ехать домой. На обратную дорогу к дому Эми уходит немного времени, и все же, когда я возвращаюсь к своей машине, кожа покрывается мурашками. Но, возможно, дело еще и в том, что физическая близость к Эми делает воспоминания еще реальнее.
Я вставляю в старую магнитолу своего еще более старого Volvo диск группы Smiths. Включается There Is A Light That Never Goes Out, и я делаю глубокий вдох, прежде чем выехать на дорогу.
Как, спрашиваю себя я, как мне убедить Эми, что я не нуждаюсь в защите. Не она усложняет мне жизнь и тащит меня в пропасть, наоборот, ее отсутствие – причина моего несчастья.
Домой я возвращаюсь еще более дерганым, чем раньше. Тело как будто вибрирует. Я вижу перед собой Эми, которую одолевает боль, когда она пытается мне все рассказать. Девушка, которая постоянно преодолевает себя и настолько отчаялась, что позволяет мне ее утешить. Как может человек вынести столько страданий в одиночку?
Я решаю сделать уборку в квартире. Конечно, уже поздно, далеко за полночь, но лежать в темноте, даже не надеясь уснуть, тоже не вариант. В темноте мысли еще назойливее.
Все неиспользованные рекламные материалы от марафона романтических фильмов отправляются в макулатуру. Кроме одного плаката, который я вешаю на внутреннюю сторону входной двери. Среди множества флаеров показывается потрепанный томик «Алисы в Стране чудес», из которого я сделал приглашение для Эми. Я купил его за полдоллара в магазине подержанных книг. На этот раз Льюис Кэррол вряд ли поможет мне своими на первый взгляд странными мудростями. Тем не менее я его пролистываю и уже в сотый раз рассматриваю иллюстрации. А потом перед моим внутренним взором возникает портрет Имоджен, сделанный Эми. Образ сестры на них все сильнее размывался, так Эми сказала, именно поэтому она и бросила живопись. Ее попытки его удержать стирали воспоминания. Если бы только существовал способ найти фотографию Имоджен, чтобы память о ней сохранилась навсегда. Если бы только можно было сравнить ее картины со снимком, чтобы доказать: она уже поставила ей памятник.
Откладываю книгу. Так я никогда не успокоюсь. Я отправляюсь в ванную и включаю душ в надежде, что горячая вода поможет немного расслабиться.
Почти в три часа ночи я открываю ноутбук. Мне просто необходимо с кем-нибудь поговорить. Как и Эми, я не могу со всем разобраться сам. Разница лишь в том, что я осознаю этот факт.
Мой отец работает учителем и не меняет свой распорядок дня даже по выходным. Так что велика вероятность, что он – в Мэне сейчас почти шесть утра – уже проснулся.
Я звоню ему по скайпу.
– Доброе утро, сынок, – с широкой улыбкой произносит в камеру папа. Правда, в основном мне видно его подбородок снизу, поскольку он явно положил телефон на столешницу, пока готовит себе завтрак. – Разве ты не должен еще спать?
– Мхм, – отзываюсь я.
– Ты что, пьян? – спрашивает отец, неловко наклоняясь над мобильным, и я замечаю, что он мне подмигивает.
– Хотелось бы, – отвечаю я. – Не могу уснуть.
– Ах божечки! Спеть тебе песенку? – Папа заходится громким смехом, из-за которого в него влюбилась мама, если верить ее рассказам.
– Спасибо, но не уверен, что это поможет.
– А что тогда поможет? – Он ненадолго полностью пропадает из кадра. В следующий момент раздается урчание кофемашины.
– Можно кое-что тебе рассказать? – спрашиваю я.
Передо мной вновь возникает его лицо. Теперь я фактически смотрю ему прямо в ноздри.
– Всегда!
– Дело в одной женщине, – признаюсь я.
– Ха! – откликается отец. По-моему, он поднимает вверх большой палец, но мне видно только нижнюю часть его кулака.
– И это сложно. Ай, что я говорю, «сложно» – вообще не то слово.
А потом рассказываю. Не обо всем. Не о юности Эми, не о причине самоубийства Имоджен. Но о множестве своих дилемм. Как объяснить Эми, что она не виновата? Как доказать ей, что не нужно за меня бояться?
– Ты же умеешь обращаться со словами, – говорит папа, – если кто и сумеет ее убедить, то это ты, Сэм.
Я устало улыбаюсь, когда он забирает смартфон со столешницы и идет к кухонной стойке, чтобы позавтракать. На мгновение на дисплее появляется сильно смазанное изображение его голых ступней. Затем отец садится и ставит телефон так, чтобы я нормально видел его лицо.
– В том-то и проблема, –
