Он наклонился над распростертым Никитой – и вдруг двумя мгновенными и точными ударами клюва выклевал ему глаза.
Никита не чувствовал боли, но ужас, который охватил его, ослепшего, заставил истошно закричать. Но он тут же перестал слышать свой голос, ощутил вкус крови во рту – и понял, что Ворон вырвал ему язык.
Никита пытался загородиться руками, но рук у него уже не было… не было и ног. Сильный удар в грудь потряс его тело, потом показалось, будто что-то вытянули из его груди, – и Никита понял, что лишился души. И вот настал черед его сердца, которое было вырвано одним движением острого клюва.
Теперь Никита был мертв.
Но вот странно: при этом он слышал все, что происходило вокруг, а вокруг, кажется, толпились какие-то люди… он слышал их голоса, но слышал также и рык животных, и клёкот птиц, и шелест листьев и трав, и стрекот кузнечиков, и даже трепет крыльев бабочек и стрекоз…
И над всем этим вздымался голос Ворона, который громко выкрикивал:
– Месяц, когда шуга по Амуру идет, еще не настал.
Месяц, когда приходит кета, уже миновал.
Месяц, когда на охоту едут, – этот месяц идет[33].
В месяце, когда на охоту едут, к нам наш правнук явился,
Наш потомок явился, чтобы дар наш принять,
Чтобы саман-гэеном стать.
Взяли мы его глаза, взяли его кости, взяли его сердце,
Вынули его человеческую душу – панян.
Сейчас землей и травой очистим, морями и реками омоем,
Береговым ветром обдуем, солнцем обсушим —
Нашему саман-гэену вернем.
Сиун и Биа – Солнце и Луна,
Бя Малгуни – Небесная Река,
Ходан Хосиктани – Неподвижная Звезда,
Эринку – Звезда Утренняя,
Эрин Токинаку – Первая Вечерняя Звезда,
И ты, Хоракта – Мерцающая Звезда, —
Вселите в него нёкта – шаманский дух!
И тут Никита почувствовал, что силы возвращаются к нему. Он был жив! Жар спал, слабости и в помине не было, руки и ноги окрепли, а глаза обрели необычайную зоркость. Только в голове царила полная мешанина. Там появилось слишком много новых сведений, которые еще предстояло осмыслить! Например… ну, например, он – прежний – не знал, что с ним происходило и что это за штука такая ужасная – саман эну, шаманская болезнь. Теперь все стало ясно. Оказывается, случается она с человеком, который понимает: он должен стать шаманом, духи предков-шаманов зовут его. И болезнь эта проходит тяжело: человеку кажется, будто его рвут на части… а потом собирают тело заново.
И вместо слабой человечьей души он получает дух шамана.
Теперь Никита был облачен в шаманские одежды. Длинная рубаха, шапка с медвежьим хвостиком, гиасидан – венок из «говорящих стружек» инау, пояс, украшенный амулетами, длинный ремень, на котором держали шамана во время камлания, чтобы не улетел на небо безвозвратно. Торбаса, штаны из мягкой оленьей кожи…
На полу лежал гисил – колотушка для бубна.
Никита растерянно огляделся – но где же сам унгчухун? Где бубен? Шаманов без бубна не бывает…
Без бубна он не увидит заветного дерева Омиа-мони!
– Иди, – раздался голос предка-Ворона, – иди ищи свой бубен!
– Куда же идти? – спросил Никита.
– Тебя наставят прадеды, которых я призову! – ответил Ворон, и снова зазвучала его песнь:
– Эндури-Ама, бог-отец,
И ты, Подя, бог-огонь,
И ты, Нанги, хозяин земли,
На Эндурни, хозяин тайги,
Хурен-Эдени, хозяин гор,
Мукэ Эндурни, хозяин воды,
И сам Гака-Ама, отец воронов, —
Покажите шаману путь к его бубну!
Пока у тебя есть унгчухун – ты настоящий шаман!
Ударь в него – и предки помогут тебе.
* * *
Это было немного похоже на путешествие с Сиулиэ. Во всяком случае, иногда Никите казалось, что чьи-то руки касаются его плеча, и тогда он шел быстрее, даже на самом крутом подъеме.
Но вскоре вокруг стало темнее. Завывал ветер, деревья скрипели, и казалось, что кто-то огромный и злобный непрестанно скрежещет зубами.
Протяжная песнь Ворона давно стихла. Никита подумал, что, наверное, из мира шаманов он перешел в какой-то другой мир. Еще более мрачный, тревожный, чем владения харги.
И возникло отчетливое ощущение, что его спина, которая совсем недавно казалась защищенной и как бы даже согретой тем мощным сопровождением, которое призвал ему на помощь предок-Ворон, стала зябнуть.
– Подя? – окликнул Никита. – Нанги? Гака-Ама, Ворон-Отец?
Ответа не было. И не только потому, что не дорос он еще до этой чести – напрямую беседовать с богами! – а потому, что сейчас он остался один и мог рассчитывать только на себя.
Опять только на себя.
Ну что ж… Никита продолжал идти.
Уже совсем стемнело. Ночь этого мира текла вокруг словно река, несла Никиту на своих волнах, и дно уходило из-под ног!
Но вот откуда-то начали доноситься какие-то глухие звуки, которые с каждым шагом становились все громче и громче:
– Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!
И снова:
– Таонг-танг! Кодиар-кодиар!..
И вдруг Никита понял, что это такое. Да ведь это удары бубна!
Откуда же они доносятся?
Такое ощущение, что прямо из-под ног!
Никита упал на колени, потом вытянулся плашмя, уткнувшись лицом в холодную сухую землю.
Звуки бубна не утихали:
– Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!..
Никита поднял голову и вгляделся в темноту, пытаясь понять, куда попал.
И не поверил своим глазам…
Да это же кладбище! Заброшенное кладбище!
Никита лежал на осевшем, поросшем жухлой травой могильном холме. Вокруг, сколько можно было различить в темноте, торчали полуразрушенные шалаши, которые с незапамятных времен ставили на могилах нанайцев, желавших быть похороненными по старинному обряду своего народа.
Почерневшие от времени фигуры сэвенов, торчащие тут и там, напоминали обглоданные пожаром остовы деревьев.
Можно было подумать, что здесь место упокоения целого стойбища!..
Такие места называются сусу – гиблые места, заброшенные. Мрачные, как сама смерть, которая витает вокруг…
Больше всего на свете Никита хотел бы вскочить и броситься прочь, но было так страшно, что он даже шевельнуться не мог. Кроме того, не перестал звучать бубен. И он должен был понять, откуда все-таки идет этот звук.
Никита задрожал от страха и холода, который проникал в его тело от студеной могильной земли… и, словно в ответ, земля под ним дрогнула. Казалось, кто-то пытался выбраться из могилы, на которой он лежал.
Земля колыхалась все сильнее, как будто некое существо билось, рвалось из ее недр. Наконец с легким треском лопнули корни трав, сковывающих землю, и что-то вырвалось из-под нее.
Никита ощутил сырой, стылый земляной дух, а потом что-то ударило его в лицо.
Это было что-то небольшое, круглое, туго натянутое на обруч. И оно тихонько позвякивало:
– Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!..
Маленький бубен?..
Да ведь это его бубен! Тот самый, сделанный мамой из рубашки, в которой родился Никита!
Так вот куда она его спрятала…
Вот он, заветный шаманский унгчухун!
Никита схватил бубен, поднял его над головой, стукнул пальцами несколько раз – и с наслаждением, как голос друга, услышал звонкую песнь:
– Таонг-танг! Кодиар-кодиар! Динг-динг! Дэву!
Вокруг вмиг стало светлее, потом еще светлей… Теперь над головой стояло солнце, которое лишь недавно перешло линию зенита, сияла под солнцем хвоя елей, золотились иголочки лиственниц, жестяно шелестела медно-рыжая листва дубов, которые никогда не раздевались на зиму, а только больше и больше рыжели.
Никита внезапно заметил, что он снова одет так, как раньше. Правда, энцефалитка Вальтера куда-то подевалась. А так-то все было прежнее: футболка, куртка, носки и кроссовки, а также джинсы, в кармане которых лежал полураздавленный коробок со спичками.
Что значило это переодевание?.. Неужели он вернулся в обычный мир – мир людей? Илу – так называла этот мир Сиулиэ…
Наверное, да.
Но, наверное, то, что Никита стал шаманом, здесь следует держать в секрете…
И в это мгновение он почувствовал, что рядом кто-то есть. Сунул маленький бубен в карман куртки, обернулся – и увидел сидящего на поваленном стволе старика – худощавого, круглолицего, с редкими седыми волосами, собранными в косицу. Смуглое лицо изрезано множеством морщин. Тяжелые веки почти прикрывали узкие глаза. Он был одет в засаленный халат мутного, неразличимого цвета и обут в потертые торбаса.
– Бачигоапу, лоча саман-гэен, – сказал старик скрипучим голосом. – Не узнал?
Разумеется, Никита его узнал, сразу узнал! Ведь это был не кто иной, как дзё комо!
Само собой, тут же рядом оказался дедка-суседка – все такой же сивенький, седенький, добродушный.
– Ну что, мэргенушко, теперь ты и в самом деле шаманушко? – хохотнул он.
Да, все Никитины секреты эта русско-нанайская парочка домовых, похоже, видела насквозь…
– Вы меня друг другу прям с рук на руки передаете, – удивился он. – Сначала Сиулиэ вела, потом предок Ворон, потом духи, которых он позвал. Теперь вы появились…
