Нора отошла от окна, остановилась у обочины тротуара, дожидаясь, пока проползет странное сооружение. Это был тягач, он медленно тащил длинный ларек с вывеской «Фрукты — овощи». Ларек был установлен на железных полозьях, а на окнах ларька висели разноцветные бумажные занавески.
Пересекая асфальт, Нора вдруг подумала: «Сейчас у него, наверно, сидят Коробов и Ибрагим». Ей стало зябко от этой мысли, ей не хотелось бы встретиться с этими людьми. Она поняла, что всю дорогу от дома ее преследовала и мучила именно эта мысль. Странно, она боялась не встречи с Фридом, а с ними. Она подняла воротник пальто и зашагала быстрее, как человек, стремящийся к опасности, которой все равно нельзя избежать…
Калитка была открыта. Нора прошла во двор, торопливо свернула направо и толкнула дверь. Вошла, медленно осмотрелась так, словно в комнате никого не было. Диван, стеллажи с книгами, но в основном техническими; письменный стол, на нем маленькая капроновая елка с подвешенными к веточкам стеклянными безделушками, слишком крупными для такого маленького деревца.
Фрид был один. Он сидел у батареи парового отопления, прижавшись к ней ногами, укутанными теплым пледом. Он смотрел на Нору и машинально вертел в руках небольшого деда-мороза, видимо за минуту до этого стоявшего под елочкой.
— Здравствуй, Фрид.
— С приездом, Нора.
— Ты один?
— Да.
— Как давно я тебя не видела.
— Я тоже. Почему ты стоишь в дверях?
— Я сейчас… только отдышусь… Ни автобуса, ни такси… пришлось пешком…
Фрид прислонил деда-мороза к ветке елки, подождал: упадет или нет? Дед-мороз стоял прочно.
— Сейчас я увидела, как упал один дед-мороз, — сказала Нора, — девочка сбила его плюшевым зайчиком, потом она стала смеяться, потому что из его мешка не посыпались подарки, как она ожидала, мешок был пуст, а ведь ее всегда уверяли, что у деда-мороза в мешке много подарков.
— Обыкновенная кукла, — сказал Фрид.
Нора сняла пальто, бросила на диван, зябко потерла голые локти.
— Тебе разве не холодно?
— Нет.
— Что ты на меня так смотришь?
На ней было укороченное черное платье, видимо сшитое недавно.
— Ты куда-то собралась?
— Меня пригласили на новогоднюю вечеринку. Может, не пойти?
— Зачем? Раз пригласили, надо пойти.
Она помолчала, прошлась по комнате, Фрид смотрел на нее и морщился, как от зубной боли.
— Когда ты приехала, Нора?
— Вчера утром. — Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. — Что же ты молчишь?
— Как это молчу?
— Почему не спросишь, почему я со вчерашнего утра ни разу не позвонила тебе, не пришла?
— А зачем спрашивать?
Нора вздохнула, отошла от окна, растирая ладонью занемевшую кожу на лбу.
— Не знаю… — сказала она. — А где Коробов? Где Ибрагим? Почему ты один дома?
— Они придут, — сказал Фрид. — Попозже.
— Во сколько? — быстро спросила Нора.
— Часов в одиннадцать.
Нора посмотрела на часы, было только начало восьмого.
— Да, чуть не забыла, — сказала вдруг Нора, — я выбросила все твои бумаги, которые показывала врачам. Выбросила из окна гостиницы накануне отъезда.
— Ты правильно сделала, — кивнул Фрид. — Их давно надо было выбросить.
— Почему же ты раньше не выбросил?
Фрид пожал плечами.
— Не знаю. Просто я не вспоминал о них.
Нора подошла к нему.
— Можно, я тебя поцелую?
Стоило кому-то из них поддаться слабости хотя бы на один миг, и все начнется сначала, чтобы через некоторое время закончиться тем же, только труднее и болезненнее. Оба понимали это.
— Нет.
Нора отошла от него.
— Почему?
— У меня грипп.
Теперь Норе нужен был повод, чтобы встать и уйти. Фрид решил помочь ей. Он взглянул на часы и сказал:
— Тебя, наверно, ждут.
Нора, однако, не тронулась с места. У нее недоставало духу встать и уйти — уйти, чтобы никогда больше не вернуться в эту комнату: она чувствовала себя виноватой, и это сковывало ее.
Фрид нахмурился.
— Может, поговорим о погоде? — сказал он. — Или тебе нужен более веский повод?
Нора медленно опустилась на стул и сказала устало:
— Что ты от меня хочешь, Фрид? Чтобы я стала твоей женой? Но ты и этого не хочешь! Упав однажды, ты уже боишься подняться, чтобы не упасть вторично. Тебе хочется спокойной жизни, но за счет других. Ты бы хотел, чтобы я до самой старости оставалась твоей любовницей, это и спокойнее и выглядит великодушнее: никто не осудит тебя, не скажет, что ты поступил со мной эгоистично… — Она встала, прошлась по комнате. — А тебе известно, что это значит — быть твоей любовницей? Нет, ты этого не знаешь, Фрид, ты этого не знаешь… Это страшно… — Она вдруг расплакалась и сказала сквозь слезы: — Боже мой, Фрид, ну зачем ты тогда не оттолкнул меня, когда я потянулась к тебе, зачем не оттолкнул?
Сейчас она действительно была уверена, что если бы он тогда, в машине, оттолкнул ее, на том бы все и кончилось…
Фрид морщился и мял в руках деда-мороза.
Нора наконец успокоилась, встала, потянулась за пальто.
— Ну, я пойду.
— Иди.
— Прости, я сказала много лишнего и неправду.
