именовал себя „полковником Войска его королевской милости Запорожского на всей
Украине*, а иногда—„оп куном Украины*. Он обещал местным землевладельцам
веячслгое вознаграждение за дозволение проживающим в их имениях товарищам
Запорожского Войска продавать свою „худ6буа для немедленного вступления в его
ополчение, а козакам повелевал, под страхом смертной казни, вооружаться и запасаться
лошадьми и провизией против панов жолнеров, которых называл неприятелями
греческой веры и душманами. Когда же грабеж и разбои распространились по
беззащитной Украине, старался успокоить великого коронного гетмана,
Конецпольского, что Козаков несправедливо обвиняют перед королем и Речью
Посполитою в бунтах, воззваниях к своевольным людям, наездах на замки и
шляхетские дома, между тем как со всех сторон приходили вопиющие донесения
местных чиновников и жалобы сельских хозяев, страдавших от козацкого
гайдамачеетва.
Стоя в Белой Церкви, на самом пороге окозаченной Украины, Николай Потоцкий с
одной стороны слышал революционные угрозы панам жолнерам, „неприятелям
греческой веры и душманамъ*, а с другой—топот удаляющихся от него хоругвей,
которые покидали горсть его приверженцев перед глазами неприятеля, и возвращались
в центральную Польшу с намерением засесть в одном из королевских имений, и
домогаться наград за свои заслуги, как они выражались под боком у короля. Некоторые
хоругви были уже въ
222
.
18 милях от Белой Церкви, в Коростышове, и поджидали только своих
уполномоченных, которые, вместе с послами прочих хоругвей, должны были решить в
„генеральном кбле“ (кругу): драться ли им с козаками, или же идти терзать, как тогда
говорилось, viscera reipublicae*).
Это кбло собралось невдалеке от Белой Церкви, в Хваетове. Потоцкий, в
сопровождении преданных ему ротмистров, явился среди шумящих представителей
жолнерства и объявил решительно,— что отступить от Белой Церкви значило бы
ободрить Козаков на самые дерзкия предприятия, и потому он идет на них с
несколькими хоругвями да с наемными Немцами, предпочитая смерть столь
постыдному отступлению.
В последнее время пришел к Потоцкому с небольшим ополчением Адам Кисель. За
ним прибыло еще несколько панов. Другие уведомляли, что спешат к нему на помощь.
В случае торжества над козаками, взбунтовавшихся жолнеров ждала война с
магнатами, и им бы было не сдобровать. Буяны пошумели еще немного, потом
опомнились, и прислали к пану гетману декларацию, что обязываются прослужить под
его предводительством еще три недели, но поклялись на сабляхъ—по истечении этого
срока, избрать себе вольными голосами старшего, и общими силами добиваться у
короля справедливости.
Потоцкий обещал не допустить их до этой крайности: по его ходатайству,
правительство, без сомнения, простит им все, чтб ими сделано противузаконного,
удовлетворит заслуженным жалованьем и дозволит достойным в их среде людям
занимать почетные должности.
В начале декабря полевой коронный гетман двинулся в казацкую Украину.
Голод в 1637 году был так велик, что жолнеры, не привыкшие уважать право
собственности во время своих походов, часто принуждены были довольствоваться
хлебом, спеченным пополам с желудями. С наступлениемФилиппова поста, наши
священники разрешили прихожанам есть мясо. Замедлив походом в глубину Украины,
Потоцкий дал козакам время перемолотить хлеб от прежних урожаев и спрятать в
пашенных ямах по полям и лесам.
*) Недра республики.
.
223
Начались уже довольно крепкие морозы, но снегу не было. Колоть и гололедица
затрудняли движение войска. Но пограничные паны, равно как и их жолнеры, были те
же козаки по своей выносчивости. Устроив колонизацию малорусских пустынь при
самых тяжких обстоятельствах, они выработали в себе из поколения в поколение
способность бороться за свое создание и с людьми и с природою. Война 1637—1638
годов доказала, что польскорусским витязям недоставало только государственной
соподчиненности, для исполнения угрозы, которую сделал козакам Конецпольский.
Главным седалищем своего бунта козаки избрали Заднеприе и Северщину. Там с
октября читались по кабакам и базарам универсалы Скидана-Гудзана, которыми он
возвещал „всем вообще посполитым людям христианского роду", что „враги Русского
народа и старожитной греческой веры, Ляхи, идут в Украину за Днепр, чтоб истребить
Запорожское Войско и паненских подданных, и совершив тиранство над женами и
детьми, отдать всех в неволю"; поэтому-де он призывает в оружию всех, „кто только
называется товарищем и остается при благочестии и истинной вере".
Отделяя таким образом благочестивых от злочестивых, Скидановы универсалы
отделяли все вообще поспольство от панов, которые, в простонародном, усвоенном от
ревностных борцов за православие воззрении, смешивались безразлично с Ляхами; а
что Ляхи были способны решиться на истребление своевольных подданных, в этом
украинская чернь сомневалась еще меньше львовского летописца. Что попы да монахи
шептали на ухо, то козаки, можно сказать, проповедывали с кровель. Подготовляемые с
1630 года рассказами о повсеместном избиении Руси, об умышлении короля и
сенаторов на русские церкви, об их намерении вывести русские книги, мужики верили,
что козачество поднимается вновь на панство из-за того, чтобы не было в Украине
какой-то неведомой им, но ненавистной по одному имени своему римской веры, унии.
Толки о ломанье древней веры, вместе с голодом и безнаказанностью за грабеж, вывели
на поприще гайдамачества всех, кому нечего было терять в случае неудачного бунта,—
и проповеданное козаками благочестие сделало быстрые успехи.
В городах князя Вишневецкого Ромне, Лохвице, Прилуки, Лубнах, собирались
громадные купы бунтовщиков для опустошения панскихъимений, под видом защиты
посполитых людей от истребления, а их жен и детей— от татарской и турецкой неволи.
В одном Гадяче, принадлежавшем Конецпольскому, вписалось в козаки до
224
.
2.000
человек. В Переяславе служилая шляхта была осаждена козаками в замке,
и томилась голодом. Полтавщина взбунтовалась под предводительством популярного
между козаками Оетрянина, иначе Остряницы. Наконец, и Нежин, староство самого
Потоцкого, присоединился к мятежу. Вообще на Заднеприи считалось более
20.000
народу, вписавшагося в козаки. Замена экономических порядков
порядками жизни номадной понравилась ему. Козацкие новобранцы чуяли силу своего
многолюдства, и хвалились, что не дадут Ляхам перейти на ту сторону Днепра.
Обезпечив себе таким образом убежище на случай неудачного столкновения с
панами жолнерами, Скидан появился на Поросье и стал сзывать козацкую раду в
Корсуни. Но Предднеприе, не отгороженное ничем от внутренних провинций
Королевской Земли, вставало на землевладельцев осторожно. Служилая шляхта и
мелкие помещики удерживали еще здесь не только в городах, но й в селах
установившийся порядок жизни. Оседлые козаки-реестровики показывали даже
расположенность к местной шляхте. Им не верили, не находили между ними ни одного
цнотливаю (добродетельного), знали, что они подговаривают мужиков к предательству;
по, трепеща за свою жизнь, оставались на своих местах, и колебанье чернорабочих
между панскою и козацкою силою склонялось в пользу повиновения панам.
Еще в то время, когда жолнеры были далеко от Роси, по этому рубежу козатчины
ходили тревожные слухи, будто бы Лащ заходит козацким поселениям в бок со стороны
степей вместе с наемными Татарами, а Потоцкий приближается к ним прямым путем.
Жолнерские волнения заставили Потоцкого простоять пад Росыо целые две недели в
бездействии. В то время страх панского имени начал было уступать страху имени
козацкого. Но из Запорожья стали приходить вести, что Павлюк находится в опасном
положении среди бунтующей голоты. Одно время его считали даже низложенным. Под
влиянием таких вестей, оставшиеся дома реестровики дотого охладели к бунту, что
Скидан, созвавши раду в Корсуни, не дождался её решения, и ушел в Мошны.
В это время Павлюк, державшийся недалеко за речкой Тясмином в выжидательном
положении, получил известие, что хоругви уходят от Потоцкого в Польшу, и что
Потоцкий только с горстью отважных людей, пе зная о близости Низокого Войска,
решился вторгнуться в Украину. Момент показался ему счастливым. Он быстро
