решился вторгнуться в Украину. Момент показался ему счастливым. Он быстро
двинулся вперед, чтоб не дать жолнерам спрятаться в Мошнах, выбив оттуда Скидана.
ОТПАДЕНИЕ МАЛОРОССИИ ОТ ПОЛЫШТ.
225
С своей стороны Потоцкий спешил покончить с малочисленной толпою
скидановцев, пока они не соединились еще с павлюковцами и не подняли на него всех
присмиревших реестровиков.
Павлюк принял все меры, чтобы поход его оставался для панов жолнеров тайною.
Поэтому передовые разъезды панские не привозили Потоцкому никаких вестей о
низовцах. Остановясь у села Кумеек, Потоцкий послал коронного стражника Лаща
Тучапского выбить Скидана из Мощен; но в этот самый день, именно 5 (15) декабря,
Павлюк подошел к Мошнам.
Отряд Лаща, состоявший из разноверной шляхты, Татар, Волохов и украинских
Козаков, оказал важную услугу Потоцкому, определив силы неприятеля и давши знать
о его намерениях.
Ночуя с 5-го на 6 декабря в Мошнах, Павлюк разослал во все стороны универсалы к
своей козачествующей братии, уведомляя, будто бы жолнеры в Корсуни и в других
местах поразоряли церкви, а по селам повырезывали женщин и детей. Он повелевал
козакам, под строгою карою, спешить к нему днем и ночью—воевать за христианскую
веру и золотые вольности козацкия.
Лащ, между тем, ночевал в поле, не снимая панциря, равно как и весь его полк, а
утром подступил к Мошнам.
Вообразив, что под Мошнами сам Потоцкий, Павлюк наступил на жолнеров Лаща с
табором и пушками. Здесь-то разбойники лащовщики показали, за что прощались им
все их злодейства. Они, как выразился автор походного дневника, принесли
павлюковцев па своих плечах к полевому коронному гетману, занявшему боевую
позицию под Кумейками. Стократно инфамизованный банит находился в своей стихии.
Он так искусно раззадорил павлюковцев, что, даже наткнувшись на стоящее в боевом
порядке войско Потоцкого, павлюковцы ломились вперед, очертя голову. Во всю
дорогу, разъяренная толпа сопровождала’ стрельбу и гарцовые схватки диким криком,
крупною бранью, насмешками, и сквернословила не только против коронных гетманов,
но и против самого короля.
Реестровые козаки, составлявшие Павлюкову конницу, знали, что с Потоцким не
легко будет управиться, и держались поодаль. Знал от них, без сомнения, и сам
Павлюк, что главные неприятельские силы стоят перед ним, но раздумывать было
поздно: предводимая им орда могла сломить Потоцкого только первым напором. „А чи
далёко пап гетьмап ночувати ме?а (кричали передовые бойцы его, размахивая
значками). „Лащику, Лапшку!* (грозили другие),„побиЖЙШ ты до хащику* (то-есть:
спрячешься в густых кустах).
29
226
.
Но уже гремели с разных сторон пушки. Уже немецкая пехота открыла так
называемый нидерландский бой, и тот самый Лащ, который бежал, огрызаясь перед
козаками, точно волк перед собаками, ломился теперь, как медведь, в козацкий табор,
на челе своих панцирных рот.
Военное искусство Потоцкого оказалось гибельным для павлюковцев,
рассчитывавших на свое многолюдство. Реестровики, наблюдавшие бой издали, бежали
в самом его начале. Но Потоцкий напрасно ждал, что выписчики, очутясь под огнем и
железом, точно в адской кузнице, попросят пощады. „Это хлопство было так
ожесточено® (писал он в своей реляции), „что мы только и слышали выражение их
решимости лечь одному на другом; а когда кто из наших падал с коня, они бросались
на него, и рвали труп на куски, пока мы не покрывали его грудою козацких труповъ®.
Таков был результат сочиненных Павлюками да Гудзанами вестей о разорении
церквей православных, об истреблении по селам жен и детей козацких. Углубляясь в
таинственный козацкий край, Потоцкий даровал жизнь всем пойманным „языкамъ®, не
тронул ниодного козацкого жилища, а приводимые в нему встречные попы,
ободренные подарками, свидетельствовали на расспросах, что козаки не терпят их
присутствия в своих кошах и таборах. Но люди, видавшие разорение католических
костелов и участвовавшие в избиении ксендзов, твердили с умыслом, что войско,
предводимое Конецпольскими да Потоцкими, вырезывает прихожан до ноги вместе с
их священниками, выдавливает женщинам деревом груди, варит козацких детей в
котлах, а когда схватит обманом козацких вождей, то сожигает их в присутствии
сенаторов среди Варшавы, пригвоздивши к смоляным доскам, ломает на руках и ногах
кости, тянет колесом жилы и распинаемых таким образом борцов за православие бьет
по лицу грудью, отрезанною тут же у жены.
Самая зверская битва кипела под Кумейками от полудня до ночи. Но обезумленные
Запорожцами выписчики гибли напрасно. Перед вечером, в самый критический
момент, когда один еще час упорного боя стоил бы, может быть, Лащам и Потоцким
бесславной гибели, Павлюк и главные сообщники его исчезли незаметно со сцены
кровавых подвигов, как и реестровая конница. Но и после бегства вождей, мужья и
отцы мнимо истребленных женщин и детей, поклонники мнимо поруганных святилищ,
защитники тех сил, которые будут вырезаны до ноги, и тех людей, кото-
.
227
рых отдадут неверным в неволю, продолжали сражаться,—нет, они продолжали
гибнуть! гОни, к прискорбию, и, может быть, к ужасу панов, валились кунами одни на
других.
В это время из толпы добычников выдвинулся дикий талант, блистательно
поддержавший низкое по средствам и целям, но геройское по решимости дело Павлюка
и Скидана. Некто Дмитрий Томашёвич Гуня *) съумел во время крушения козацкого
табора, состоявшего из многих тысяч возов, устроить позади бойни другой возовой
табор, вооруженный двумя пушками. Гоня в сумерках рассеянное наконец полчище
выписчиков, жолнеры Потоцкого наткнулись на новый вагенбург, так же крепко
сцепленный, как и тот, который стоил им потери множества храбрых воинов. Его
окружили со всех сторон и до поздней ночи стреляли из пушек, от чего козаки, по
словам очевидцев, переворачивались, точно в кипящем котле. Оставалось только
дождаться утра, чтоб истребить остаток павлюковцев. Но Гуня, как бы волшебством,
как бы прославленным харакшёрсшвом запорожским, провел Козаков своих между
оцепивших его ведетов, и исчез, не покинув позади себя не только пушек, но и
ниодного целого воза.
Потоцкий напрягал последние силы своего изнуренного и перекалеченного войска,
чтобы не дать козакам уйти за Пороги, или переправиться с Русского берега Днепра на
Татарский. К его счастью, широкая река покрылась пловучим льдом, и не представляла
беглецам никакой возможности спастись от преследования.
Павлюк и Скидан заперлись, вместе с характерником Гунею, в местечке Боровице.
Потоцкий прискакал сюда по свежим следам выписчиков. Начали готовиться к
приступу. Закипели мелкие битвы. Козаки были всё еще опасны в виду Днепра,
который мог в одну морозную ночь сделаться мостом для соединения павлюковцев со
скидановцами. Слышно было, будто бы на Заднеприе перебрался как-то киевский
полковник Кизим с сыном. В довершение беспокойства кумейских победителей, Гуня и
Скидан умудрились ночью пробиться сквозь блокаду.
Опасаясь бедственного поворота военного счастья, Адам Кисель, как единоверец
Козаков, открыл с ними переговоры, представил им, что виновность Павлюка и
прежнего козацкого старшего, Томиленка, могут иметь оправдание в глазах
снисходительного к За-
*) Слово гуня—синоним слова побеняк.
228
.
порожекому Войску короля, и, присягнувши перед козацкими уполномоченными,
что жизнь обоих будет пощажена, склонил Козаков выдать своих предводителей, в знак
покорности. Так несчастные представители Речи Посполитой, не обеспеченные в своей
государственной деятельности соответственными средствами, должны были вечно
играть в рискованную игру, выпутываясь из затруднительных обстоятельств не только
рискованными, но часто бесчестными и потому вредоносными поступками.
Покорившиеся козаки были призваны панскими литаврами в раду. Королевские
коммиссары, Адам Кисель и Станислав Потоцкий, осыпали их упреками за их измену
и, что хуже самой измены, за попытки призвать под свои бунчуки против христиан
татарскую орду; а козаки, по воле победителя, представили им письменное
обязательство, в котором говорилось:
что они (козаки) забыли Куруковскую коммиссию, писанную их кровью, забыли
,свою присягу, умертвили старшину свою, приняли к себе простой народ еверх
