на принятие этих планов в качестве союзной политики. Четыре пункта о которых западные державы договорились с австрийцами после нескольких месяцев переговоров были изложены 8 августа в более ограниченном виде. Мир между Россией и союзными державами не может быть достигнут если не будут выполнены следующие условия:
1. Россия отказывается от каких-либо особенных прав в Сербии и Дунайских княжествах, чья безопасность будет гарантироваться европейскими державами и Портой;
2. Навигация по Дунаю доступна для любой торговой деятельности;
3. Договор о проливах от 1841 года будет пересмотрен «в интересах баланса сил в Европе» (и положит конец русскому доминированию на Черном море);
4. русские оставляют свои требования по протекторату над христианами Турции, чья безопасность будет гарантирована пятью великими державами (Австрией, Великобританией, Францией, Пруссией и Россией) по соглашению с турецким правительством.
Четыре пункта были консервативными по характеру (ничто иное не смогло бы удовлетворить Австрию), но при этом достаточно туманными для того, чтобы позволить Британии (которая хотела снижения мощи России, но не имела ни малейшего представления как перевести это в реальную политику) добавлять условия по мере продолжения войны. На самом деле, в тайне от австрийцев, существовал и пятый пункт соглашения между британцами и французами, разрешавший им увеличить требования в зависимости от исхода войны. Для Палмерстона Четыре пункта были способом втянуть Австрию и Францию в большой европейский союз для войны против России без определенных условий, войны, которая бы могла быть расширения, случись завоевание Крыма успешным{252}.
Палмерстон зашел настолько далеко, что озвучил долговременный план для Крыма. Он предложил передать территорию туркам и соединить её с турецкими территориями захваченными у русских вокруг Азовского моря, с Черкесией, Грузией и дельтой Дуная. Но немногие были готовы думать в таких амбициозных терминах. Наполеон в целом хотел захватить Севастополь как символ «славной победы», которой он желал и как средство наказания русских за их агрессию в княжествах. Большая часть британского кабинета была настроена подобным образом. В общем полагалось, что падение Севастополя поставит Россию на колени, позволит западным державам объявить о победе и выставить России свои условия. Но в этом не было большого смысла. В сравнении с Кронштадтом и другими балтийскими крепостями защищающими русскую столицу, Севастополь был относительно отдаленным форпостом царской империи и не было никакого логического смысла полагать, что его захват союзниками принудит её к подчинению. Последствием такого неоспариваемого предположения было то, что в течение 1855 года, когда Севастополь не сдался быстро, союзники продолжали уничтожать город в на то время самой длинной и самой дорогой осаде в военной истории, нежели разрабатывать иные стратегии ослабления русских наземных армий, которые были настоящим ключом к превосходству над Турцией, а вовсе не Черноморский флот{253}.
Крымская кампания была не только плохо задумана, но плохо спланирована и подготовлена. Решение о вторжении в Крым было принято без какой-либо разведывательной информации. У союзнических командующих не было карт местности. Они добывали информацию из устаревших рассказов путешественников, таких как дневник крымских путешествий лорда де Роса и «Крымского журнала» генерал-майора Александра Макинтоша, оба датированных 1835 годом, что привело их к мысли о том, что крымские зимы крайне мягки, хотя более поздние книги указывали на холод, такая как «Русские берега Черного моря осенью 1852 года» Лоренса Олифанта, опубликованная в 1853 году. Результатом стало то, что зимняя форма и квартиры не были подготовлены, частично из предположения, что кампания не будет долгой и победа будет добыта до установления морозов. Они не имели представления о том сколько русских войск в Крыму (оценки были от 45 до 80 тысяч человек), и где они располагались на полуострове. Союзные флоты могли перевезти в Крым только 60 тысяч из 90 тысяч войск стоявших в Варне — по самым оптимистичным подсчетам только половину от необходимого по военным учебникам превосходства для осады в три к одному и даже ради этого количества надо было пожертвовать медицинскими повозками, тягловыми животными и другими необходимыми вещами. Союзники подозревали, что русские войска отступающие с Дунайского фронта будут переброшены в Крым и что для них лучшим вариантом захвата Севастополя был бы стремительный coup de main с разрушением военных укреплений и Черноморского флота до того как они прибудут. Разумно предполагалось, что менее успешное нападение на Севастополь возможно потребует занятия Перекопа, перешейка, отделявшего Крым от континента, для перерезания русского снабжения и пополнения. В своей депеше от 29 июня Ньюкасл приказал Реглану выполнить приказ «без промедления». Однако Реглан отказался от выполнения приказа, заявив, что его войска будут страдать от жары крымских равнин{254}.
С приближением даты вторжения военное руководство внезапно перепугалось. Французы, в частности, имели свои сомнения. Указания Ньюкасла Реглану были продублированы маршалом Вэйаном, военным министром, к Сент-Арно, но командующий французскими войсками отнесся к плану скептически. Его сомнения разделяло и большинство его офицеров, считавших, что подобное нападение пойдет больше на пользу Британии, как морской державе, нежели Франции. Но подобные сомнения были отметены в сторону, под давлением политиков в Лондоне и Париже, жаждущих наступления для удовлетворения настроения публики, и озабоченных тем, как убрать войска из холерной Варны. В конце августа Сент-Арно пришел к выводу, что он потеряет меньше людей в нападении на Севастополь, чем их уже умерло от холеры{255}.
Приказ на посадку на корабли был встречен с облегчением большей частью войск, которые, со слов Эрбе, «предпочли бы сражаться как мужчины, нежели чахнуть от голода и болезней. «Люди и офицеры с каждым днем с возрастающим отвращением смотрят на свою судьбу», писал Роберт Портал, британский кавалерийский офицер, в конце августа.
Они не делают ничего кроме того, что хоронят товарищей. Они громко заявляют, что их сюда отправили не для войны, а чтобы они зачахли и умерли в этой стране от холеры и лихорадки… Мы слышали, что во французском лагере был бунт, солдаты клянутся, что они они готовы отправится куда угодно и ради чего угодно, но только бы не оставаться тут и умирать.
Слухи о бунте во французском лагере были подтверждены полковником Роузом, прикомандированным к французскому штабу, который рапортовал в Лондон 6 сентября, что французское командование «не очень хорошо отзывается о стабильности и воле к сопротивлению у французских солдат»{256}.
Пришло время отправить их на войну, до того, как они падут жертвой болезней или поднимутся против своих офицеров. 24 августа началась посадка. Пехоту переправляли на корабли, за ней последовала кавалерия со своими
