Читаем без скачивания Москва-матушка - Аркадий Крупняков

Никита Чурилов стал отговаривать Беклемишева.

—     Не ходи, Василия. Риск зело велик. Похоже на обычную татарскую пакость. Убить посла во дворце, видно, грехом считают, да и от людей будет неприлично. На улице снесут голову, и тела не найдем.

—     Вам же ведомо, что я к Ширину пошел. С него, в случае чего, завтра спросите.

—     Откажется, разбойник. Отколь нам знать, что сей человек от Ширина? Завтра, к тому же, будет поздно, коль тебя в живых не будет.

—     Не о себе думать надобно —о деле,—ответил боярин.—Не пойти — скажут, струсил русский посол. Я иду один!

—     Не гневайся, боярин, молодцов следом я все же пошлю.

Беклемишев кивнул головой и вышел вслед за татарином.

Дворец бея Ширинова по красоте и богатству не уступал

ханскому. Татарин, сняв сапоги, повелел Никите сделать то же. Боярин отрицательно покачал головой, но его провожатый неожи­данно сказал по-русски:

—     Такой закон. Во дворце не стучи, не оскорбляй слух хана.

—     Неужто хан здесь?

Татарин утвердительно кивнул головой. Сапоги и саблю приш­лось снять и отдать прислужнику.

В просторной комнате, которая более походила на веранду, Ники­ту оставили одного. Боярин огляделся. Пол комнаты покрыт цветны­ми циновками, посредине—бело-мраморный фонтан. Потолок выло­жен голубой мозаикой с золотом. Стены вместо обоев покрыты разноцветным фарфором. Вдоль стен низкие скамьи, устланные коврами. На трех столиках, расставленных в комнате, стоят каль­яны.

Ждать пришлось недолго. Бесшумно открылись двери, в ком­нату вошел хан, за ним Ширин-бей. Гирей прошел вперед и сел на подушки. Ширин уселся с правой стороны, показал Никите на левую скамью. Никита сел, поджав ноги под себя. Толмач поднес столики с кальяном, сперва хану, потом бею и Никите.

—     Здоров ли мой брат Ак-бей? — спросил хан после короткого молчания.

—     Слава богу, здоров. Здоров ли друг государя великий хан?

—     Благодаря аллаху, я здоров.

—     Мудрый хан принял решение,— заговорил Ширин-бей,—он хочет взять от твоего государя братство и дружбу от детей до внучат. Только объясни великому владыке в коротких словах, что хочет от него наш друг Иван?

—     Кыпчакский хан Ахмат и ваш и наш недруг,— ответил Ни­-

кита. — Ведомо нам, что собирается он войной на нашу землю. Война сия для моего князя, который является сейчас государем всей Руси, не страшна. Однако Ахмат может соединиться со ста­рым ворогом нашим королем литовским Казимиром, и они вкупе с ним могут принести народу и государству великое разорение.

—      Я понял, чего хочет Иван,— сказал Гирей усмехаясь.— Он желает, чтобы в случае войны я ухватил за перчем’ одного из врагов наших и пригнул его голову к земле. Поезжай домой и скажи Ак-бею, что Менгли-Гирей ему друг и Ахмата на его землю не пустит. Через день, как воины Ахматовой Орды уйдут на Мос­кву, мои аскеры будут грабить Сарайчик. Это остановит Ахмата, и он вернется назад. На этом слово мое!

—      Велик ум хана,— проговорил Беклемишев. — Ты верно по­нял желание моего государя. А ежели Казимир на князя войной пойдет, на чьей стороне будет великий хан?

—      С Казимиром я стою во братстве и дружбе, однако, ежели он пойдет на Ивана войной, он мне другом не будет. Я так и скажу ему слово свое. Ежели Казимир попросит моей помощи, я отвечу: «Вся рать ушла на Ахмата». На этом слово мое.

—      Слово твое, великий, передам государю в точности

—      Еще чего желает мой брат Иван?

—      Торговля с ханством твоим да с Кафой и Сурожем у нас совсем захирела. Купцов наших люди твои грабят, кафинпы оби­жают. Просил государь торговле помеху не чинить.

—      Как ты думаешь об этом, Халиль-бей? — обратился хан к Ширину.

—      С братом и другом как не торговать?

—      Завтра получишь фирман[31] на свободную торговлю в моем

ханстве.

—      Чего великий хан желает от князя Ивана? — спросил бо­ярин.

—      Пока ничего. На то особый посол будет. Поклонися от меня твоему князю, поблагодари за память и добрые подарки. Завтра ты получишь шертную грамоту.

Уходя из дворца, боярин подумал: «Не зря государь мой гова­ривал, что ночная кукушка перекукует кого угодно. Спасибо тебе, мудрая Нурсалтан».

На следующие сутки около полудня посольство в полном соста­ве пригласили во дворец. В зале Совета и суда, кроме хана, сидели шестеро дородных татар да диван-эфенди с разман-беем. Посоль­ство вошло в зал в том же порядке, как и в первый раз. Никита поклонился хану и сидящим и увидел около трона бумажный сви­ток, разложенный на столе. Диван-эфенди встал впереди посольст­ва и произнес пожелания тысячелетнего здравствования хану Менгли и всему роду Гиреев.

—      Великий хан и великий Совет пожелали дать великому кня­зю Ивану шерть на дружбу и братство,— продолжал диван-эфен­ди.—Позволь, о мудрейший, благословеннейший, огласить грамоту.

—      Позволяю,— произнес Гирей, и диван-эфенди взял в руки свиток, приложив его к груди и лбу, начал читать:

—      «Вышнего бога волею яз Менгли-Гирей-хан пожаловал есмь, взял есми со своим братом с великим князем Иваном любовь и братство и вечный мир от детей и на внучата. Быть нам везде за один,— эфенди передохнул и продолжал,— другу другом быти, а недругу недругом быти».

—      Так ли сказано слово мое? — спросил хан у Совета. Беи согласно качали головами.

—      Посол упрека не имеет ли?

—      Не имею, великий хан.

—      «Кто будет друг мне, тот и тебе будет друг, кто мне, Мен- гли-Гирей-хану, недруг — тот и тебе, великому князю Ивану, не­друг. А мне твоей земли и тех князей, которые на тебя смотрят, не воевати, ни моим уланам, ни князьям».

—      Дозволь, великий хан,— попросил Никита,— добро было бы, если б в грамоте написать: «А без ведения нашего люди наши твоих повоюют, а придут к нам и нам их казнити, а взятое без откупу вам отдати».

Менгли-Гирей подумал малость и махнул рукой: «Дописать». Далее читает диван-эфенди:

—      «А твой посол ко мне приедет, он идет прямо ко мне, а пошлинам дорожным и иным всем пошлинам не быть. А сам яз Менгли-Гирей-хан и со своими князьями тебе, брату своему вели­кому князю Ивану, крепкое слово шерть есми дал: жити нам с тобой по сему ярлыку».

Окончено чтение. Грамоту унесли переписывать. Все это время царили в Диване тишина и молчание. Спустя полчаса свиток внес­ли в зал, и диван-эфенди с поклоном передал грамоту хану, а слу­га поднес столик к трону.

Хан подписал грамоту. Из боковой двери после знака эфенди внесли тамгу, хан взял тамгу, поднял ее над головой и спросил:

—      Есть ли упреки грамоте? Говорите сейчас. После тамги никто, кроме аллаха, не может изменить написанное. Таков закон.

Молчание.

Хан ставит печать, и снова грамота у диван-эфенди.

—      Великий хан изволил поставить на грамоте свое священное имя и тамгу и начертал: «Писана в Солхате богохранимом в пер­вых днях месяца Джумазельэвель».

После этих слов грамота перешла в руки посла.

Прием был окончен.

После приема Менгли-Гирей отправился в хамам. Здесь двор­цовый банщик особыми приемами намял хану тело, вымыл его теплой водой и протер мазью, делающей кожу мягкой и нежной. Брадобрей покрасил владыке бороду хной и спрыснул голову бла­говонной жидкостью. В малой столовой комнате слуги расстелили достархан, и Гирей в одиночестве принял пищу. Затем он перешел в кофейную комнату и повелел дать ему кальян. Растянувшись на подушках, хан задремал. Янтарный мундштук выпал из его рук, и скоро комната огласилась раскатистым храпом. Ничто не преры­вало покой хана. Только молчаливые ачкапы мерно и не спеша помахивали над спящим огромным опахалом.

...Спит владыка правоверных, но не до сна Ширин-бею. Все время после разговора с Джаны-Беком, который произошел на­кануне приема у Менгли-Гирея, бей Халиль прожил в тревоге. Джаны-Бек высказал страшное предположение. Сераскир не донес хану о своих подозрениях не потому, что он добр к бею Халилю и его сыну Алиму, а потому, что еще не уверен в причастности Али­ма к шайке Дели-Балты. «Сейчас, наверное, лучшие его аскеры шныряют по моему бейлику,— думал Халиль. — И как только най­дут подтверждение, это сразу станет известно хану».

Правда, Алим — сын бея Ширина, и это многое значит. Мен- гли не решится сам наказать Алима — он суд над ним вынесет на Диван. А там дело может кончиться плохо — члены Дивана вспом­нят Чингиз-ханову ясу и скажут Ширину, что не они посылают на смерть его сына, а закон великого предка.

Бей Халиль в душе надеялся, что Джаны-Бек ошибся. Неуже­ли его Алим творит разбой? Но зачем же, если сын не причастен к разбойничьим налетам, попал он в Сурож и содержится сейчас в крепости? Какие дела повели его в Сурож? Бей наказал своему человеку в свите сераскира постоянно осведомлять его обо всем и сейчас с нетепреиием ждал известий.