Мэри убрала за ухо выбившуюся прядь и начала новую песню и новую цепочку мыслей.
Старую цепочку мыслей.
Куин не поверил Мэри. Странные разрозненные фрагменты фактов и подозрений, собранные ею за прошедшую неделю, не добавили ничего нового к позиции ознакомившегося с ними шерифа. Мэри чувствовала себя так, словно она смотрит на абстрактную картину, и только ей за, казалось бы, беспорядочным набором красочных мазков видна на ней зебра. Мэри все более и более четко различала линии, которые становились жирнее, отчетливее, в то время как прочим зрителям они казались набором не связанных между собой следов кисти.
Ушибы, царапины, сломанные кости. Пометки из краткого отчета коронера в сотый раз за день вспыхивали в мозгу у Мэри. Прочитав отчет в первый раз, она отложила в памяти все эти детали, но теперь они настойчиво, не давая покоя, лезли наружу. Порезы, синяки, сломанный нос. Раны могли быть вызваны падением с Клайда, но Мэри и сама точно так же свалилась с мула, отделавшись при этом всего несколькими небольшими синяками.
Закрыв глаза, Мэри мысленно представила себе страшную картину случившегося: пуля попала Люси в спину, толкнула ее вперед. Мул выскочил из-под нее, и Люси упала навзничь. В густую луговую траву. Откуда же тогда взялись порезы? Как она могла сломать нос? Люси могла упасть на камень, но все равно этим не объяснялись порезы и грязь под сломанными ногтями.
После короткого сна, наполненного тревожными, темными образами, Мэри большую часть дня провела в поисках составившего отчет коронера, надеясь, что он сможет ответить на некоторые ее вопросы. Коронером оказался ветеринар, который никогда не хотел быть коронером. И никто в округе не хотел заниматься этой работой. Традиционно ее сваливали в качестве дурацкой награды на самого свежеиспеченного в округе новичка с медицинским образованием, что, впрочем, по признанию новоэдемского коронера, было гораздо лучше, чем в других округах, где его коллегам приходилось заниматься автозаправочной станцией или продовольственным складом. Работа не требовала никакого специального диплома. Пост коронера являлся выборной должностью, которую никому не хотелось занимать. Работа заключалась в осмотре трупов и заполнении соответствующих форм. Коронер не занимался вскрытием. Если данная процедура представлялась необходимой, тело несчастной жертвы отправлялось патологоанатому в Бозмен. В случае с Люси коронер такой необходимости не нашел. Причина смерти была видна с полувзгляда.
Может ли он объяснить ушибы, порезы, сломанные кости? Последствия падения с лошади. Точка. Подверглась ли она сексуальному насилию? Неизвестно – в подобном осмотре не было необходимости. И что это, кстати, вообще за идиотские вопросы? Женщина погибла из-за несчастного случая на охоте. Конец истории. Конец разговора.
Коронер гораздо больше интересовался своей работой по кастрированию годовалых жеребцов, нежели обсуждением посмертного обследования. Он не выразил ни поддержки, ни сочувствия.
Расстроенная, Мэри уехала от коронера, чувствуя запах крови и испытывая тошноту от врезавшегося в память воспоминания о бегущей с победным видом через двор немецкой овчарке, гордо несущей в пасти свисающие конские яйца. Пришедшая на память сцена заставила Мэри передернуться. Не каждый день судебному секретарю доводилось наблюдать подобные картины. И слава Богу! Возврат к размышлениям о Люси принес почти что облегчение.
Прежде всего – что она делала на том горном склоне? С кем собиралась встретиться?
С Джеем Ди?
От этой мысли в животе у Мэри разлился болезненно-неприятный холодок. Люси погибла на территории Рафферти. Она спала с Джеем Ди Рафферти. Дел Рафферти видел призраков и мог с двухсот ярдов попасть в беличий глаз.
Дел мог видеть в Люси потенциальную угрозу. Она была для него чужачкой, купившей кусок Монтаны рядом с ранчо «Старз-энд-Барз» – просто еще одна из многих пытавшихся посягнуть на его святая святых.
Неужели Дел и в самом деле убил Люси? Что хорошего выйдет из того, если доказать вину Дела? Тюремное заключение для него будет хуже смерти. И оно не вернет Люси. Подобное действие может разорвать тонкую нить отношений, сложившихся между Мэри и Джеем Ди.
А к чему вообще приведет, на твой взгляд, эта ниточка, Мэрили?
Ни к чему. Нить недостаточно прочна, чтобы связать их. Да Мэри к этому и не стремилась. Видит Бог, не стремилась.
И что лее тогда тебе останется, Мэрили?
Одиночество. Неприкаянность. Дрейф в забвение, в темный рай.
Глядя на долину, слушая далекое призывное мычание лосей, Мэри взяла на гитаре пронзительные открытые аккорды песни Мэри-Чапин Карпентер «Не о чем особо спрашивать». Просто песня. То, что можно спеть, чтобы занять голову и пальцы. Мэри сказала себе, что песня идет не от ее собственного сердца, слова страстной и мучительной надежды. Мэри не хотела быть кем-то для Джея Ди Рафферти. Она ничего не хотела знать о его прошлом, о том, что заковало в броню его сердце. Мэри играла и пела только потому, что игра всегда успокаивала и умиротворяла ее.
Голос ее раздавался в прохладном вечернем воздухе – сильный, теплый и честный. Слишком откровенно выражавший чувства.
Серебряная дымка плыла над ручьем, мягкая и неясная, как голос Мэри. Далеко в долине снова прозвучал трубный зов лося. Ему ответил слабым воем койот. Над горами, на западе, замерцала первая вечерняя звезда.
Джей Ди стоял в нерешительности, в глубокой тени, у дальнего угла дома, Он стоял, потрясенный и околдованный голосом Мэри – его щемящей нежностью, вселенской печалью – богатой гаммой оттенков эмоций и мыслей.
Взяв несколько пронзительных аккордов, Мэри перешла от песни о любви к песне об окружавшей ее природе. Горы и реки. Лошади и высокие травы. Лось у ручья. Обветшавшие веранды ранчо и требующая покраски старая церквушка. Ощущение невинности, мудрости и покоя. Отчаянный призыв ко времени, безвозвратно ушедшему, светлая печаль о том, что оно ушло.
Всего лишь несколькими простенькими предложениями Мэри нарисовала точную картину окружающего ее мира. Землю Рафферти, его чувства, его страхи. Слова Мэри тронули Джея Ди так, как до сих пор не трогали слова ни одной женщины на свете. Они проникали в самую душу и трогали то, что Рафферти еще никогда и никому не позволял трогать, – его сердце. Несколько мгновений, прислонившись к грубым бревнам дома, он позволил себе существовать в словах Мэри. И когда прозвучали последние слова и умолк последний аккорд, Джей Ди просто стоял и испытывал боль от чувства потери.
Он медленно вышел из тени. Мэри обернулась и посмотрела на него широко открытыми и темными глазами.
