к себе, приподнимая меня в воздух.
Ноги охватывают его стройную талию, я качаю бедрами, объезжая его, пока он упирается в единственную твердую поверхность, чтобы мы не упали. Все происходящее ощущается грязным, грубым и чертовски прекрасным.
Он хватает меня за волосы, двигаясь навстречу каждому покачиванию моих бедер.
— Блять, — выдыхает он. — Ты, блять, меня ломаешь.
Мое тело отзывается на его слова, сжимая его член, я провожу ногтями по его спине.
— Еще, — требую я.
Он стаскивает меня с контейнера и, поддерживая рукой за спину, врезается в меня сильными порочными толчками, которые сносят мне голову. Я приглушенно стону в его шею, зубы упираются в мышцы, мне нравится, как его пульс бьет по моему языку. Металлический вкус крови наполняет мой рот, и я не уверена, моя ли это или его — прокусила ли я его кожу или прикусила губу — но это доводит меня до грани.
Мы как вампиры, высасывающие друг друга досуха; жидкий огонь опаляет нас изнутри, когда мы истекаем кровью, истощая наши вены. Боль — единственный способ утолить потребность, которую не может удовлетворить секс.
Грейсон упирается спиной в балку, его толчки становятся дикими и безудержными. Я тянусь рукой к его шее, мне хочется почувствовать учащенное сердцебиение, почувствовать себя ближе к нему. Его глаза вспыхивают.
— Сделай это, — бросает он вызов.
Я сильнее сжимаю пальцы, и он опускается на пол, усаживая меня сверху. Я отчаянно трусь о него и трахаю его, пока пульс под моей ладонью учащается.
Власть.
Острые ощущения от лишения жизни — возможность распоряжаться ею — ощущения, как она буквально ускользает из ваших пальцев…
Его рычание вибрирует по всему моему телу, а член твердеет и пульсирует внутри меня. Я отпускаю его горло, и мы оба кончаем. Меня накрывает блаженной волной экстаза, когда я скачу на нем.
Тяжелое дыхание обволакивает мое лицо, на его лице прекраснейшее выражение агонии и удовольствия. Мы гедонисты — и нам нечего стыдиться.
Он сидит на холодном твердом полу, словно в этом нет ничего особенного — словно он к этому привык. Грейсон провел год в тюрьме, но дело не только в этом.
Я прикасаюсь к нему. Начиная с пальцев и заканчивая кончиками ногтей. Я касаюсь его грубых рук, настоящий контраст гладких и потертых шрамов, татуировок, покрывающих руки. Я чувствую, как мышцы под его плотью все еще сокращаются, когда его дыхание выравнивается.
Мои руки скользят по плечам и груди, очерчивая рельефные мускулы, изборожденные шрамами. Я изучаю его тело, и он позволяет мне, удивление в его взгляде поражает меня.
— Кто-нибудь когда-нибудь прикасался к тебя так? — спрашиваю я.
Мышцы его шеи напрягаются от сильного глотка, и я чувствую это движение под ладонью, когда провожу по его шее.
— Никогда, — отвечает он хриплым голосом.
— Я хочу знать каждую частичку твоего тела, — говорю я, касаясь пальцами его рта. Я провожу пальцем по нижней губе, наслаждаясь мягкостью, голодом, который поднимается во мне.
Я медленно подхожу к нему, накрывая его рот и с любовью пробуя его на вкус, как будто мы делимся секретом — делимся пониманием друг друга, к которому никто другой не может получить доступ.
Когда я отступаю, я чувствую, как сильная рука прижимается к моей груди, моему сердцу.
— Оно бьется быстрее моего, — признает он. — Означает ли это, что ты любишь меня?
— Тебе нужно официальное заявление?
— Да, — честно говорит он.
— Я люблю тебя, Грейсон. Не то чтобы я не способна любить… Просто никогда раньше никто не вызвал во мне таких чувств. И я не хочу снова расставаться с тобой.
Он на мгновение обдумывает мой ответ, не убирая руки. Затем отвечает:
— Ты все еще сомневаешься, способен ли я любить тебя?
Я смотрю на бойню, которую мы устроили вместе, и он прижимает мое лицо к себе. Так что он видит ответ в моих глазах. Я беру его руку в свою. Наши руки все еще в следах крови.
— Нет, — говорю я чуть громче шепота.
Он вопросительно прищуривается.
— Но есть некоторые сомнения.
— Только из-за того, что я видела, Грейсон. Из-за того, что диктует разум. Но я верю, что ты меня любишь. По-своему. Что ты попытаешься защитить меня.
— Способен ли я причинить тебе боль?
Я не колеблюсь.
— Да.
Сделав глубокий вдох, он принимает этот ответ. Мы не похожи на другие пары, которые сорятся, доказывая свою точку зрения. Некоторые вещи нужно принимать, особенно если мы не можем изменить результат.
Он замечает, что я изучаю его глаза, и осторожно снимает линзы, открывая ярко — синий цвет его радужки. В груди у меня что-то сжимается.
— Я не хочу причинять тебе боль, — признается он.
Я кладу руку ему на грудь, чувствуя бешеный пульс бьющегося сердца.
— Я знаю.
Любовь и одержимость так тесно связаны, что эмоции, вызванные одержимостью, легко ошибочно принять за любовь. А когда вашим миром правит одержимость, легко стать рабом ее побуждений.
У Грейсона нет опыта в переживании эмоций крайнего спектра. Его реакция может быть непостоянной. Разум и тело проявляют милосердие друг к другу, отключая друг друга, когда физическая или душевная боль становится слишком сильной.
На Грейсона внезапно обрушился ливень эмоций, это сродни тому, что у него внезапно восстанавливаются чувствительность нервных окончаний после того, как он побывал в пожаре. Только вместо милосердной смерти его разум разлетается на тысячу осколков.
Я закрываю глаза от этой мысли, и Грейсон крепче прижимает меня к себе, возвращая обратно в реальность.
— Я ни на кого не охотился с тех пор, как покинул тебя тем утром.
Его признание застает меня врасплох. Я обнимаю его, прикрываясь от холодного воздуха.
— А убийство в Брауншвейге? Миннеаполисе? В отчетах говорилось…
— Кажется, у меня есть подражатель.
Он произносит это легкомысленно, но за показным спокойствием скрывается волнение. Большинству серийных убийц не льстит подражательство. Скорее, это оскорбление.
— Ты знаешь…?
— Нет. — Он слегка качает головой. — Пока нет. Но я узнаю.
Конечно, если бы Грейсон знал, кто подражатель, то уже бы от него избавился.
— Это может еще больше усложнить ситуацию или… — Я снова смотрю на нашу жертву, только теперь в новом свете. Насильник мог послужить более важной цели. — Нам нужно избавиться от тела.
— Мне нужно, — подчеркивает Грейсон. — Тебе нужно вернуться к своей жизни.
Но мои мысли уже далеко впереди. Я окидываю взглядом каждый уголок склада, и понимаю, что это не просто пустующее здание. Когда-то это был гараж.
— У этого места гораздо больший потенциал.
— Мне нравится выражение твоего лица, — говорит Грейсон,
