class="p1">Он глушит свой истинный запах сверха, поэтому не определить, кто он.
Мой зверь бьется в клетке тела, прося выпустить его на волю. Так бы я точно взял след – моя медвежья и волчья животная половина в этом хороша. Но так я могу потерять контроль над менталом, и я не могу так рисковать, пока Алиса недостаточно далеко отсюда.
Никаких всплесков. Никакого оборота. Полный контроль. То, чему меня так учили с самого детства и что я больше всего ненавидел. То, против чего постоянно бунтовал мой зверь. То, из-за чего я до сих пор с ним не в балансе.
Прохожу мимо капкана в стене, зубцы которого блестят от моей крови. Рука дергается, но я заставляю мышцы расслабиться. Не до этого.
Он где-то здесь, этот старый хрыч. Появился вот из этой стены, уходил тоже куда-то сюда. Мне просто нужно найти потайной вход.
Я опускаюсь на корточки, и зверь напирает на кожу. Тянет сухожилия до боли, показывает яркие картинки погони за смотрителем и расправы с ним. Обещает справиться быстро.
Тихо. Нельзя. Мы не можем рисковать Алисой.
Я посылаю ему мысленный импульс, а он злится.
Как-то гений доктор Леон сказал мне, что моя основная проблема в том, что я отделяю зверя от себя, и сейчас я четко это понимаю. Я обращался к нему как ко второй личности во мне, которая захватывает власть. Как к врагу, с которым живу в одной комнате.
До сих пор.
Я отрицал это, но сейчас осознаю, что это так. Я всегда знал историю своего появления на свет. Знал, что в утробе матери был обычным человеком и, чтобы спасти наши жизни, мой названый отец-гибрид дал свою кровь, которая изменила меня-эмбриона, но не тронула мою сестру-близнеца.
Мы – нонсенс в мире сверхов. Я – исключение, страх, сила, дар и беда.
Своего зверя я получил так, как никто никогда не получал. И док говорил, что, возможно, в этом и причина всех бед. В два года я мог прижать ментальной силой всю стаю к земле, а в юности полностью потерял зверя.
Потом я частично вернул себе зверя и ментальную силу, но… мы все равно были словно два разных «я», а не две половины целого.
А сейчас мы должны быть заодно и не допустить ни единого ментального срыва. Ни за что. Иначе оба потеряем Алису.
«Дай мне свое обоняние», – прошу я мысленно у зверя.
А он молчит. Вот черт!
Я стучу кулаком по камню, а потом пытаюсь снова.
«Дай мне свое обоняние!»
Снова тишина.
Я закрываю глаза, стараюсь успокоиться и тут понимаю: я же снова обращаюсь к нему как к чужаку. Что, если это я сам не даю нам слиться полностью? Как он может дать мне звериные силы в человеческом обличье, если я воспринимаю нас разными «я»?
Я должен.
Мне это нужно.
На самом деле давно пора.
Зверь – это я. Я – это зверь.
Я впервые обращаюсь не к нему, а к себе. К той части, что чувствует мир через запахи и вкусы, через инстинкты и вибрацию воздуха. К той части, что помнит каждый охотничий след с детства до момента, когда все сломалось. Когда я восстал против себя же, против изнурительных тренировок по контролю. Когда возненавидел свою звериную половину и отделил от себя.
Трудно вспомнить, каково это – быть целым, но я стараюсь. Где-то есть это давно забытое ощущение, когда я принимал себя таким, как есть. Когда еще не ненавидел зверя в себе.
Я погружаюсь в свое «я», прислушиваюсь к дыханию. К тому, как сердце гоняет кровь, к тому, как тело генерирует тепло. Начинаю с малого, но и это удивляет. Как давно я не слышал и не слушал себя.
А потом я ощущаю зверя и неожиданно понимаю, что он не давит – он пытается до меня достучаться. И он готов помочь – это я не готов был его принять.
Я дышу и позволяю ему дышать. Нет! Это я дышу обеими своими половинами. Это я рычу – низко, утробно, довольно, что, наконец, обретаю себя.
Это я чувствую запах смотрителя. Это я беру его след, не оборачиваясь в свою животную половину, а используя ее сильные качества.
Нить аромата приводит меня к одному из камней у основания стены, и я нажимаю на него, надавливаю с силой сверха. И тайный ход открывается.
Глава 72
Передо мной туннель идет вверх, и в нос ударяет запах спертого воздуха. Я иду так, чтобы он меня слышал, потому что хочу продлить эту игру в догонялки.
Новый я – целый я – идет за своим врагом. Я впервые выхожу на охоту таким… таким… полноценным. И это невероятно круто.
Плечи цепляются за стены узкого хода, когда за поворотом виден свет лампы на батарейке. Это так не вяжется с атмосферой каменной гробницы, что вызывает только усмешку.
Рядом с лампой находится ниша, которая образовалась из-за приоткрытой двери. Я толкаю створку, и она со скрежетом отъезжает в сторону, открывая вход в удивительно уютное помещение.
Библиотека? От пола до потолка стеллажи уставлены книгами, фолиантами, дощечками и даже свитками. Но сквозь стройные ряды я вижу свет, а потом замечаю движение.
Смотритель здесь.
И тут я слышу неповторимый звук раскачивания кресла-качалки.
– Нашел-таки меня. – Голос смотрителя странно доволен, в нем звучит насмешка.
Но над кем он смеется? Надо мной или над собой?
– Это было лишь вопросом времени, – говорю я, медленно двигаясь между стеллажами с книгами, прислушиваясь и принюхиваясь.
Ожидаю ловушку на каждом шагу, но ее нет. Я спокойно прохожу до кресла-качалки, в которой сидит смотритель с крайне умиротворенным видом.
Он поднимает на меня взгляд и говорит:
– Можешь убивать. Делай что хочешь, но свое дело я сделал.
– Ты про капсулу?
– Именно. Хочу, чтобы ты жил в аду. Чтобы твоя стая кинула тебя как слабого альфу, раз ты не можешь использовать ментал. Хочу, чтобы ты свою новую истинную держал как можно дальше от себя всю жизнь.
В его словах чувствуется какая-то глубинная ненависть.
– Я тебя первый раз вижу. Ты вообще кто? – спрашиваю я, пристально следя за реакцией смотрителя.
А тот усиленно раскачивается на качалке, отталкиваясь ногами, и говорит:
– Я дядя Лины. Помнишь еще такую? Или за своей праздной жизнью совсем забыл, что ты убийца?
Дядя? Да откуда ты взялся, дядя?!
– Я виновен, и я уже просил прощения у
