— Да.
Он сидел напротив: настороженный, сжатый, как пружина. Взгляд запавших глаз — как обычно, исподлобья, — напряженный. Казалось, он боялся ее. Мысль об этом Милу позабавила: это она должна его опасаться! Но вот не боялась, наоборот, неожиданный поворот знакомства, и так начавшегося достаточно необычно, заинтриговал и взбодрил ее.
— Есть хочешь?
— Я уже.
К полнолунию его все больше тянуло к полусырому, а то и вовсе сырому мясу. Хорош бы он был, жадно поглощая при ней сочащийся кровью кусок!
Мила нетерпеливо вздохнула. Он видел, что ее переполняют вопросы. Эти вопросы светились даже в ее поблескивающих глазах. Точно в детских комиксах. Но писательница, на удивление, придержала свой нетерпеливый язык. Сказала неожиданно:
— Глеб, если ты не хочешь говорить об этом…
То что? То она лопнет от любопытства, но честно не задаст ему ни единого вопроса? Глеб не верил этому — не мытьем, так катаньем, но Мила выдавит из него все, что ее интересует.
И тут он с удивлением понял, что хочет ей рассказать. Все.
…Мила прикончила уже пятую чашку кофе. Глеб пил только воду — жадными крупными глотками: от долгого рассказа у него постоянно пересыхало горло. Он говорил, говорил и говорил. Хозяйка не перебивала его уточняющими вопросами, не ахала, не охала, зачастую даже на него не смотрела. Зато Глеб неотрывно смотрел на нее — цеплялся взглядом, как якорем, точно боялся, что его унесет мутным потоком воспоминаний.
Часть из этого он рассказывал и раньше. В ИМФ. Но тогда он выкладывал факты. Отвечал на вопросы, как на анкету. Никого из «феноменщиков» не интересовало, что чувствовал тринадцатилетний пацан, впервые обернувшись. Как тогда смотрела на него мать… Из-за этого взгляда он надолго исчезал из дома. Но все же возвращался, потому что даже у зверя должен быть свой дом. Нора. А перед полнолунием уходил в подлесок за широкой трассой (они жили тогда на самой окраине города). Мало ли бродячих собак там обитает, пугая грибников и любителей пикников на природе!
Он почти перестал общаться со сверстниками, да и те его не задирали — Глеб вспыхивал мгновенно и дрался молча и беспощадно. Клеймо психа охлаждало даже самых безбашенных во дворе. Компьютер стал его спасением и его заработком. В шестнадцать лет он предложил разменять матери квартиру. Та согласилась сразу и без вопросов. Он до сих пор живет в той первой купленной им квартире. И ни разу с тех пор не видел матери.
— Она сказала, не знает, кто мой отец — так, случайный кавалер. Поняла, что забеременела, и решила родить для себя. Возраст поджимал…
Мила качнула головой.
— Не верю.
Чуть ли не первый раз за время рассказа она подала голос.
— Чему?
— Не верю, что она так легко от тебя отказалась. Что она не хотела тебя видеть. Тем более, как ты говоришь, рожала для себя… Таким мамам, наоборот, присущи совершенно неадекватная любовь и некритичность к поздним детям.
— За эти десять лет она ни разу даже не попыталась встретиться со мной!
Мила обводила пальцем пустую кружку и просто кивнула на ярость, прозвучавшую в его голосе: детская обида на единственного родного человека в жизни, которому он доверял и который не захотел или не смог ничем помочь ему. В подростковом возрасте открытие, что взрослые тоже не всесильны, зачастую вызывает презрение или злобу к этим самым взрослым… Ей вдруг представилась картина, подходящая для слезодавильной мелодрамы: старенькая мать прячется, чтобы хоть украдкой увидеть своего взрослого, красивого, так и не простившего ее сына.
Да уж, профессиональная деформация налицо — в любой жизненной ситуации она пытается найти сюжетец для рассказа. Вот и теперь, слушая, Мила автоматически прикидывала, сумеет ли описать, как и что происходит в полнолуние с Глебом.
— Знаешь, все-таки я думаю, она знала — кто мой отец, — неожиданно сказал Глеб.
— Почему?
— По ее реакции. Это для меня был шок, а она… Как будто ожидала, понимаешь?
— Да. Жаль, что она не сказала. Если бы ты был… э-э-э… чистокровным оборотнем, наверное, перекидывался бы еще с самого младенчества, да и в семье бы тебя обучали, и не пришлось осваивать все методом проб и ошибок… Ты до сих пор уходишь в леса?
— Нет. — Глеб дернул уголком рта. — Прогресс. Сам придумал. Хорошая звукоизоляция квартиры, металлические жалюзи на окнах, запас мяса и воды. Пальцы оборотня, — как бы демонстрируя, он поднял широкую, совершенно обычную мужскую ладонь, — не такие ловкие, как у людей. Я не могу вставить ключ в замочную скважину, чтобы открыть дверь… Хотя все равно каждый раз пытаюсь.
Мила нахмурилась, неожиданно вспомнив царапины на собственной двери.
— Глеб! Ты что, оборачивался у меня?
Глеб уткнулся лбом в сжатые на столе кулаки, сказал невнятно, в пол:
— Не знаю. Кажется — да. А было ли это на самом деле… Мил, да это же просто смешно: оборотень внутри защищает от оборотня снаружи!
Судорога прошла по его напряженным плечам, по вздувшимся буграм мышц. Никогда до этого он не казался ей таким сильным…
Чтобы не испугаться, Мила задала вопрос суховато-любопытствующим тоном:
— Но ведь тогда еще было не полнолуние?
Ее интонация оказала требуемое действие: прекратила начинавшуюся истерику — ее или Глеба. Он выпрямился, потер лицо.
— Раньше я считал, что это возможно лишь в полнолуние. Потом… в ИМФ… они расшатали мой цикл. Теперь я могу перекинуться… в любое время.
— И этот процесс ты не можешь контролировать? — подсказала писательница.
Глеб отвел взгляд, но врать не стал.
— Наверное, нет.
— Миленько, — сухо констатировала хозяйка.
— Мне уйти?
— Успеешь еще. В кого ты превращаешься? Или термин неправильный? Оборачиваешься, перекидываешься?
Хоть горшком назови…
— Мне показывали записи. Вервольф. Волколак. От… — Глеб хрипло вздохнул. — Отвратительно.
На самом деле он смотрел на забившегося в угол или мечущегося по комнате зверя и не мог поверить до конца, что эта тварь…
Мила внимательно наблюдала за ним. В ее лице не было и тени сочувствия, когда она сказала:
— Это — тоже ты. Или твоя часть. Совсем немаленькая часть, давай-ка прикинем по времени: лунный цикл составляет, кажется, двадцать девять дней? Полнолуние длится один, ну, на наш невооруженный глаз — три… Девятая? Это все равно что ненавидеть свою собственную руку или ногу.
Глеб оскалился. Как она могла понять?!
— Рука или нога не убивает людей!
Мила взяла чашку, встала и прошла мимо него к плите. Глеб отшатнулся, словно боясь, что она к нему прикоснется. Налила пустого кипятка, забыв про кофе, и вернулась обратно. Спросила ровно:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
