Гриффин возмущенно фыркнул.
— Не говори чепухи, Джастин. Ты ни в чем не виновата. Нет, броситься на помощь в «Золотой бант» и раскрыть свое инкогнито — это, конечно, твоя вина. Но вряд ли ты могла поступить иначе. В такие моменты мало кто способен рационально мыслить.
— Спасибо тебе. — Она явно была не согласна с такой постановкой вопроса, но решила, что нет смысла переливать из пустого в порожнее. — Так ты ничего не имеешь против жизни в деревне?
Гриффин сел, вытянул ноги к огню и задумался.
— Это не самое удобное время для отъезда из Лондона, — наконец сказал он, — учитывая мои планы. Но в принципе я не имею ничего против жизни в деревне. Я вырос в деревне. Потом я сознательно выбрал жизнь в городе, однако несколько недель в деревенской глуши меня определенно не убьют.
Джастин насторожилась. Ей показалось, что он сам приоткрыл дверь в свое прошлое.
— Ты ведь вырос в Йоркшире?
Последовало молчание, и Джастин стала опасаться, что он так и не ответит.
— Да, — все-таки сказал он, и это прозвучало, словно он сам сомневается в правдивости своих слов. — В маленькой деревушке, недалеко от южного Келвингтона. — Он улыбнулся. — Не думаю, что ты когда-нибудь слышала о южном Келвингтоне.
Джастин отставила стакан, оперлась локтями о колени и опустила голову на ладони.
— Не слышала. Но название какое-то… одинокое. Кто тебя вырастил?
Голос Гриффина звучал совершенно бесстрастно:
— Дядя моей матери. Дедушка умер за несколько месяцев до моего рождения, и мать отослали жить до родов с дядей Бартоломью. Я уже говорил тебе раньше, что мать бросила меня сразу после родов.
— Да, я помню, — перебила Джастин. Интуиция подсказывала ей, что лучший способ разговора с Гриффином о его личной жизни — не создавать ажиотажа и относиться к его словам как можно спокойнее. — Значит, когда твоя мать уехала, ты остался с двоюродным дедушкой?
Он рассеянно взглянул на нее и кивнул.
— Совершенно верно. С ней и его экономкой. Она, как могла, заменила мне мать, пока я рос. Миссис Дрю заботилась обо мне и наказывала, когда я плохо себя вел. Не идеальная ситуация, конечно, но бывает хуже.
— Мне кажется, она была похожа на мою тетю Элизабет, — задумчиво проговорила Джастин. — Та обычно была слишком занята общением со своими друзьями-радикалами, чтобы обращать особое внимание на Мэтью и меня, но, по крайней мере, она заботилась о нас. И никогда не наказывала.
Гриффин, все это время смотревший в огонь, повернул голову к жене и улыбнулся.
— Значит, тебе повезло больше, — сказал он.
Джастин несколько мгновений обдумывала его слова.
— Да, мне действительно повезло, — согласилась она. — По крайней мере, тетя меня любила. — Она почувствовала, что разговор вот-вот прекратится, поскольку обоих его участников все больше охватывает меланхолия, и постаралась этого избежать. — А чем занимался твой дядя? Он был местным сквайром или торговцем? Я ничего не знаю о твоей семье, а для жены это непростительно.
Теперь Джастин заметила в его глазах озорной блеск.
— Он был викарий.
Джастин медленно выпрямилась, не сводя с мужа потрясенных глаз.
— Викарий, — повторила она.
Гриффин кивнул.
— Ты вырос в доме священника, — сказала она, понимая, что твердит одно и то же, но не находя в себе силы поверить в его слова.
— Именно. — Теперь Гриффин явно наслаждался ее изумлением. — Меня вырастил старый священник, обещавший грешникам адские муки. Странно, но дядя Бартоломью был неплохим ученым, хотя предпочитал по воскресеньям проповедовать страх перед богом изучению латинских и греческих текстов. Мой дедушка был в семье признанным интеллектуалом и учителем, и этого дядя Бартоломью не одобрял. По крайней мере, он не допускал, чтобы учение отвлекало от запугивания паствы.
У Джастин защекотало в горле.
— Надо же… как интересно, — проговорила она. — Должна признаться, мне очень трудно поверить, что тебя вырастил деревенский викарий.
— Тогда ты понимаешь, что я чувствую, — с кривой ухмылкой сказал Гриффин. — Ирония судьбы заключается в том, что ребенком я хотел быть священником. Причем, что самое странное, довольно долго.
Ощущение щекотки сместилось из горла в грудь, потом вернулось. Она сглотнула, пытаясь загнать его обратно, но не преуспела и сдавленно хихикнула.
— Понимаешь, все дело было в музыке, — сказал Гриффин, почувствовав, что должен дать какое-то объяснение. — Я думал, что такая красота не может быть совсем уж плохой, хотя проповеди дяди Бартоломью были невыносимо тоскливыми. Зато мне было интересно читать молитвенник.
Джастин как раз успела взять себя в руки, но последнее замечание свело на нет все ее усилия, и она беспомощно расхохоталась.
Гриффин, прищурившись, воззрился на жену, и она не могла не подумать, что он несколько похож на священника, особенно одетый в черное. К сожалению, эта мысль не помогла справиться с неуместной веселостью.
— Знаешь, Джастин, это не смешно. У тебя наверняка тоже были глупые идеи в детстве.
— Ты прав, — с трудом выговорила она, вытирая слезы и изо всех сил пытаясь успокоиться. — Это не смешно. — Но ничего не помогало. Мысль, что Гриффин, самый известный лондонский распутник, рос, мечтая стать священником, казалась слишком абсурдной, чтобы ее можно было воспринять. — Но это очень весело.
Она снова захохотала, а Гриффин неохотно, даже как-то смущенно улыбнулся. Его улыбка была такой очаровательно извиняющейся и неожиданно уязвимой, что Джастин нестерпимо захотелось поцеловать мужа.
Эта тревожная мысль весьма эффективно поубавила веселости. Джастин несколько раз икнула и наконец успокоилась.
— Уверена, ты мог бы стать хорошим викарием, — сказала она. — В конце концов, тебе очень идет черный цвет, и, если хочешь, ты выглядишь суровым и пугающим.
— Спасибо. — Гриффин усмехнулся.
Джастин взяла стакан и сделала глоток бренди. Потом она снова его поставила и разгладила юбки.
— Как же ты оказался в Лондоне, вдали от всех, кого знал?
— Когда мне было четырнадцать, дядя умер. После этого меня больше ничто не удерживало в Йоркшире.
Джастин молчала, понимая, что ему есть что сказать, но Гриффин не проронил ни звука. Его лицо, освещенное пляшущими в камине языками пламени, казалось каменным.
— Тебе, наверное, не хватало его. — Джастин наконец решила нарушить молчание.
В ответ она услышала злой смешок.
— Вряд ли, любовь моя. Мой дядя был бессердечным педантом. Как там в Писании сказано? Розги пожалеешь — ребенка испортишь? Он боялся, что я пойду по кривой дорожке, по стопам родителей, и старался предотвратить столь ужасную судьбу любыми доступными ему средствами.
