— Мадуро номер четыре, — торжественно провозгласил он. — Сигара клана Сопрано! Но… но разве тут можно курить?
— Чрезвычайные обстоятельства, — коротко сказал Петер Салхус, протягивая ему гильотинку и коробок больших спичек. — С твоего позволения, мне наплевать.
Ингвар засмеялся, привычно обрезал сигару и раскурил.
— Ты хотел что-то сказать. — Петер Салхус откинулся на спинку кресла.
Дым сигар мягкими кольцами плавал под потолком. До полудня еще далеко, но Ингвар уже чувствовал усталость, как после плотного обеда.
— Все сразу, — пробормотал он, выпустив к потолку новое колечко дыма.
— Как?
— Я устал от всего сразу и разочарован. Бог весть сколько сотрудников землю носом роют, стараясь выяснить, кто и каким образом похитил президента, но, по сути, это ничего не значит.
— Ну почему, кое-что значит…
— Ты ящик в последнее время смотрел? — Ингвар кивнул на телевизор. — Это дело обернулось большой политикой.
— А ты чего ожидал? Что его приравняют ко всем прочим мелким похищениям?
— Нет. Но почему, собственно, мы из кожи вон лезем, разыскивая мелкую сошку вроде Герхарда Скрёдера и пакистанца, который кладет в штаны от страха, стоит только на него посмотреть, ведь американцы уже решили, что именно произошло?
Салхус, похоже, забавлялся. Не отвечая, сунул в рот сигару, положил ноги на стол.
— Я имею в виду… — Ингвар осмотрелся, подыскивая что-нибудь вроде пепельницы. — Вчера вечером трое сотрудников пять часов бились, стараясь установить, когда Джеффри Хантер устроился в вентиляции. Сложнейшая задача. Масса разрозненных фрагментов. Когда последний раз осматривали президентский номер, когда запускали собак, когда пылесосили с учетом президентской аллергии, когда отключали и включали камеры наблюдения, когда ушли… ну, ты понимаешь. Задачу они решили. Но зачем все это?
— Затем что мы должны раскрыть дело.
— Так американцам-то начхать. — Ингвар скептически посмотрел на пластмассовую чашку, предложенную Салхусом. Пожал плечами, осторожно стряхнул в нее пепел. — Ословская полиция отлавливает одного бандита за другим. И, как выясняется, все они замешаны в похищении. Разыскали второго шофера. Даже заарканили одну из дам, изображавших президента. И все задержанные твердят одно: получили неизвестно от кого задание, которое прекрасно оплачивалось. К концу дня полный «обезьянник» похитителей набьется!
Петер Салхус громко, от души расхохотался.
— Но интересует ли это американцев? Хоть сколько-нибудь? — Задав сей риторический вопрос, Ингвар наклонился над столом. — На Драмменсвейен хоть чуточку интересуются, чем мы заняты? Может, ждут от нас информации? О нет. Они сами по себе шныряют вокруг, играют в Техас, меж тем как весь мир вокруг вот-вот пойдет вразнос. Я сдаюсь. Капитулирую.
Он снова запыхтел сигарой.
— Ты слывешь флегматиком, — сказал Салхус. — Считаешься самым рассудительным человеком в Уголовной полиции. По-моему, реноме не вполне заслуженное. Кстати, жена-то твоя что говорит?
— Жена? Ингер Юханна?
— А у тебя что, несколько жен?
— С какой стати она должна что-то говорить по этому поводу?
— Насколько мне известно, у нее докторская степень по криминологии и некоторый опыт работы в ФБР, — заметил Салхус, подняв руки, словно для защиты. — По-моему, при такой квалификации она вправе иметь свое мнение.
— Возможно, — сказал Ингвар, глядя на пепел, запорошивший брюки. — Только мне ее мнение, увы, неизвестно. Понятия не имею, что она думает.
— Вот оно как… — Петер Салхус придвинул чашку поближе к Ингвару. — Последние несколько суток никто из нас дома считай что не был.
— Вот оно как… — повторил Ингвар без всякого выражения и затушил сигару, не докурив, будто разрешение покурить украдкой слишком уж щедрое, чтоб быть правдой. — Так, наверно, обстоит с нами со всеми.
На часах было без двадцати одиннадцать, а Ингер Юханна все еще не дала о себе знать.
8
Ингер Юханна понятия не имела, который час. Она будто попала в другую реальность. Потрясение, каким стало вчерашнее появление Марри с измученным президентом в объятиях, сменилось ощущением, будто все, что происходило за пределами квартиры на Крусес-гате, отступило в дальнюю даль. Временами она смотрела телевизор, но за газетами на улицу не выходила.
Квартира превратилась в цитадель. Никто не выходил, никто не входил. Казалось, согласие Ханны на просьбу президента не поднимать тревогу обернулось глубоким крепостным рвом. Ингер Юханне пришлось задуматься, чтобы сообразить, утро сейчас или вечер.
— Дело, наверно, совсем в другом, — вдруг сказала она. — Вы сосредоточились не на том секрете.
Она долго молчала. Слушала разговор двух других женщин. Следила за этим разговором, порой оживленным, порой медлительно-задумчивым, и не говорила ни слова, так что и Хелен Бентли, и Ханна Вильхельмсен, кажется, забыли о ее присутствии.
Ханна вскинула брови. Хелен Бентли скептически нахмурилась, отчего глаз на ушибленной стороне закрылся.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Ханна.
— По-моему, вас занимает не тот секрет.
— Не понимаю. — Хелен Бентли откинулась назад и скрестила руки на груди, будто обиделась. — Я слышу, что вы говорите, но к чему вы клоните?
Ингер Юханна отодвинула кофейную чашку, пригладила волосы. Секунду сидела, глядя в стол, полуоткрыв рот и затаив дыхание, как бы не зная толком, с чего начать.
— Мы, люди, склонны к самокопаниям, склонны упрекать себя, — наконец сказала она и обезоруживающе улыбнулась. — Все, в той или иной степени. И, пожалуй, в особенности… женщины.
Она опять задумалась. Покачала головой, обернула вокруг пальца прядку волос. Остальные двое по-прежнему смотрели недоверчиво, но слушали. Ингер Юханна заговорила снова, тише обычного:
— Вы говорите, вас разбудил этот Джеффри, которого вы знали. Само собой, вы тогда очень устали. И, по вашим словам, сперва пришли в замешательство. В огромное замешательство. Что вовсе не удивительно. Ведь ситуация была весьма… экстраординарная. — Ингер Юханна сняла очки, обвела комнату близоруким взглядом. — Он показывает вам письмо, точного содержания которого вы не помните. Помните только, что запаниковали.
— Нет, — решительно вставила Хелен Бентли, — я помню, что…
— Погодите. — Ингер Юханна жестом остановила ее. — Пожалуйста, не перебивайте. Выслушайте меня. Фактически вы говорите именно так. Все время подчеркиваете, что запаниковали. Такое впечатление, будто вы… что-то пропускаете. Вам словно бы… ужасно стыдно, что вы не сумели справиться с ситуацией, а потому вы совершенно не в состоянии реконструировать случившееся. — Она могла бы поклясться, что лицо президента залилось легким румянцем. — Хелен… — Ингер Юханна протянула руку.
Впервые она обратилась к президенту по имени. Рука, открытой ладонью вверх, лежала на столе. Президент не откликнулась на ее жест, и она убрала руку.
— Вы — президент Соединенных Штатов, — тихо сказала она. — И в свое время были на войне.
По губам Хелен Бентли скользнула едва заметная улыбка.
— Запаниковать в такой ситуации… — Ингер Юханна вздохнула поглубже, — не очень-то… по-президентски. Так вы считаете. Вы слишком строго себя судите, Хелен. Не надо этого делать. Это попросту нецелесообразно. Даже у такого человека, как вы, есть свои слабости. Они есть у всех. Беда здесь лишь в том, что вы решили, будто они нашли вашу слабость. Давайте попробуем сделать шаг назад. Посмотрим, что случилось прямо перед тем, как вы почувствовали, что мир рушится.
— Я читала письмо Уоррена, — коротко бросила Хелен Бентли.
— Так. И там было что-то о ребенке. Больше вы ничего не помните.
— Почему? Там было написано, что они знают. Троянцы знают. О ребенке.
Бумажной салфеткой Ингер Юханна протерла очки. Видимо, салфетка была в масле, потому что, снова надев очки, она увидела комнату как в тумане.
— Хелен, — снова начала она. — Я понимаю, вы не можете рассказать нам, чего хотят эти троянцы. И я вполне уважаю ваше желание сохранить в тайне историю с ребенком, секрет, который, как вы решили, стал им известен, и это заставило вас… запаниковать, лишило способности трезво думать. Но, может быть… может быть… — Она запнулась, поморщилась.
— Ты что-то мудришь, — сказала Ханна.
— Да, наверно. — Ингер Юханна посмотрела на президента. — Может быть, вы автоматически подумали про этот секрет? — быстро сказала она, чтобы не запнуться снова. — Подумали именно про него, потому что он самый скверный? Самый ужасный?
— Я все-таки не понимаю, куда вы клоните, — сказала Хелен Бентли.
Ингер Юханна встала, отошла к мойке. Капнула на линзы очков моющее средство, хорошенько промыла под теплой водой.
