Читаем без скачивания Миры под лезвием секиры. Между плахой и секирой - Юрий Брайдер

На несколько коротких минут все забыли о беспощадном море, кровожадных тварях и надвигающейся беде. Даже абсолютно равнодушный к музыке Смыков увлекся вдохновенной игрой Лилечки, а что уж говорить об остальных!

Это обстоятельство скорее всего и помешало людям заметить, откуда и как на острове появились новые слушатели.

Четыре жуткие на вид фигуры стояли по колено в воде там, где еще совсем недавно буксовал драндулет. В серой полумгле дождя, на фоне свинцового моря они смотрелись как неотъемлемый атрибут этого гиблого, враждебного мира.

Кем они могли быть, эти существа? Ожившими мертвецами, подвластными чьей-то недоброй воле? Порождениями неведомой бездны, на дно которой не проникает и лучик света? Големами, в чьих каменных сердцах тлеет зловещая, чужая, ущербная жизнь? Слугами того, кто от начала времен противостоит добру и порядку?

Лица их — набрякшие тяжелыми складками, грубо-морщинистые, незрячие — не выражали, да и не могли выражать никаких чувств. Кожа обвисала на могучих телах, словно ворох серой сырой парусины. Верхние конечности (скорее куцепалые лапы, чем руки) были плотно прижаты к туловищам, как у древних истуканов, венчающих степные могильники.

Музыка оборвалась так резко, словно у Лилечки парализовало пальцы (впрочем, так оно и было на самом деле). Кто-то, кажется Смыков, поперхнулся. Зяблик схватился за пистолет. Толгай — за гранату. Как ни странно, не растерялся один только Лева Цыпф. Свистящим шепотом он произнес:

— Прошу вас, не делайте резких движений. Замрите.

Варнаки тронулись с места, и это зрелище было не менее пугающим, чем шествие оживших чугунных монументов. Сразу четыре одинаковые статуи Командора приближались к драндулету. И тяжелый топот их медлительных шагов не могло заглушить ничто: ни грохот волн, ни вой ветра, ни вопли ненасытных хищников. На людей надвигался неумолимый рок, слепая судьба, неудержимая неземная сила, сопротивляться которой бесполезно.

Окружив автомобиль (большинство из пассажиров которого помимо воли зажмурилось), варнаки заключили его в кольцо широко раскинутых и переплетенных между собой рук — ни дать ни взять демоны ужаса, собирающиеся танцевать сиртаки.

…А потом наступила смерть — черная, горячая, мучительная…

…Смертный мрак, тяжким грузом сдавивший все тело, Зяблик сначала воспринял как долгожданное освобождение. Однако потом дела пошли совсем не так, как предполагалось. Сверкающий туннель не открылся, светоносные существа не приняли его на свои крылья, давно погибшие друзья не встретили на пороге рая.

Впрочем, разочарование было недолгим.

В своей смерти Зяблик не сомневался (уж очень разительно отличались все его нынешние ощущения от прежних, земных), но был сильно удивлен тем, что на тот свет за людьми последовал и драндулет, сиденье которого привычно пружинило под задницей. Кроме того, его бессмертную, готовую к переселению душу продолжало обременять надоевшее, изрядно потасканное тело. Это тело с разной степенью интенсивности болело в разных местах и хотело — одновременно — курить, есть, справить малую нужду и совокупиться с телом противоположного пола (в последний момент Лилечка со страху навалилась на Зяблика всеми своими аппетитными формами и продолжала пребывать в таком положении). Оставалось надеяться, что состояние это временное и в самом ближайшем будущем тело отделится от души само собой, как гнойный струп отделяется от зажившей раны.

Были и другие нестыковки. Например, шум. Причем совсем не соответствующий моменту. Ладно, если бы это были стенания кающихся, напевы псалмов или шорох ангельских крыльев. Однако со всех сторон раздавался стук, скрежет и позвякивание — совсем как в авторемонтной мастерской.

Единственное, что целиком и полностью соответствовало представлениям о потустороннем мире, так это царившая здесь темнота — действительно могильная. А вот жара и странная давящая тяжесть — как будто бы на тебя силком натянули вторую свинцовую шкуру — недвусмысленно напоминали об аде. Но это уже была явная несправедливость! Нельзя же всех сразу без разбору осудить на вечные муки. Ну, со Смыковым все понятно. Ему местечко в пекле давно забронировано. (Лично о себе Зяблик в данный момент не думал, хотя свою будущую прописку знал точно: круг девятый, первый пояс, где мучаются по горло вмороженные в лед братоубийцы.) А других за что? Верка если и грешила, то по простоте душевной. Цыпф в жизни мухи не обидел. Чмыхало вообще по другому ведомству проходит. У басурман свой ад, где люди не пасут коней и не едят баранов, а все наоборот. Лилечка — чистый ангел, правда, слегка располневший. Ничего не понятно!

Пока Зяблик рассуждал подобным образом, драндулет перемещался куда-то по воздуху — об этом свидетельствовало и плавное покачивание его корпуса, и обжигающий лица ветер (хотя такое понятие, как «ветер», не вполне соответствовало тому, что ощущали все шестеро, — скорее это был горячий кисель, сквозь который они плыли).

Затем колеса шлепнулись на что-то твердое, заскрипели рессоры, и все прежнее — мрак, жара, тяжесть — исчезло, зато появился свет, прохлада и прекрасный вид на знакомые кастильские просторы. Драндулет стоял у той самой пограничной заставы, мимо которой он проехал пару часов назад, только носом в другую сторону. Стражник, склонив голову набок, пялился на них во все глаза, и было забавно наблюдать, как выражение его лица проходит все стадии, от тупого недоумения до безмерного ужаса. Когда Смыков предпринял попытку покинуть машину, он отшвырнул алебарду и пустился наутек, не забывая при этом истово креститься.

— Господи, что это было с нами? — первой подала голос Верка. — Страшный сон?

— Экскурсия в преисподнюю, — буркнул Зяблик, разгоняя рукой серый пепел, густо кружащийся над драндулетом, — причем бесплатная.

— Мы, кажется, стали первыми людьми, совершившими путешествие в сопредельное пространство и обратно, — промямлил Цыпф.

— С чем вас и поздравляю, — сказал Смыков и покрутил головой так, словно у него онемела шея. — Но только я в пространство-засранство и прочие чудеса не верю. Постарайтесь, товарищ Цыпф, дать материалистическое толкование случившегося.

— А ведь я всех спасла, — гордо заявила Лилечка. — Хорошо я играла, правда?

— Бесподобно, — Зяблик осторожно высвободился из-под ее грудей. — Будем теперь знать, что варнаки на хорошую музыку идут, как окунь на червяка.

Молчал один только Толгай. Поняв, что смертельная опасность миновала, а значит, предложение, сделанное Веркой на острове, автоматически снимается, он приуныл. Даже за мимолетную любовь бедовой медички он не пожалел бы своей жизни.

— Вот что, кореша, — сказал Зяблик. — Мы сейчас действуем по принципу армянского комсомола — сами себе трудности ставим, сами их устраняем. Ну на кой хрен дался нам этот Эдем, будь он трижды неладен? Не доберемся мы туда живыми. Зачем из-за одного доходяги всем гробиться? В Отчину надо сваливать. А там видно будет.

— Вы, братец мой, капитана Гастелло из себя не стройте, — сказал Смыков. — Не нужны нам эти душераздирающие жертвы. Да, с Гиблой Дырой не вышло… Крюк делать поленились. А придется. Прямо, говорят, только сороки летают. Через Трехградье поедем. И никаких проблем в этом я не вижу. Кто сейчас перевал Аспид держит?

— Сквотал Лютый, — сказал Цыпф. — Кажется…

— Знаю я этого Сквотала, — кивнул головой Смыков. — Весьма заслуженный и авторитетный в своей среде товарищ, хотя и с причудами… Яйца и птицу в рот не берет, зато рыбу обожает.

Спустя полчаса ватага была готова к путешествию в Трехградье. Использовав последнюю гранату. Смыков и Цыпф собрали целый мешок глушеной рыбы — сазанов, мелких сомов и лещей. Чмыхало порубил на дрова всю мебель в караулке. В ножке стола он обнаружил тайник — две горсти жемчуга, ходившего в Гиблой Дыре вместо денег. Верка подарок благосклонно приняла, однако ничего конкретного взамен не обещала.

Дабы сократить путь к границам Трехградья («Запрягали прямо, да ехали криво», — недовольно буркнул Смыков), а заодно и запутать следы, решили двигаться по бездорожью. Часа через четыре и горы Сьерра-Мадре, маячившие справа, и расстилавшиеся слева туманные просторы Гиблой Дыры исчезли из поля зрения. За все это время путники не встретили никого, кроме стада одичавших ослов. Уже и не понятно было, по чьей земле они едут — Кастилии или Трехградья.

Первая же дорога, на которую выехал драндулет, удивила своей основательностью и добротностью. Казалось, ее сооружали даже не на века, а на тысячелетия: проезжая часть выложена каменными плитами, широкие обочины посыпаны мелким щебнем, через каждые полторы тысячи метров торчат столбы с непонятными знаками, все сделано как по линейке.

Такая дорога в Трехградье была не единственной, хотя народ, ныне населявший эту страну, к ней никакого отношения не имел. Подобные стратегические магистрали, предназначенные для быстрой передислокации конных и пеших легионов, чаще всего прокладывались в разноплеменных, внутренне неоднородных империях вроде Ассирии, Рима или государства инков.