меня кое-что смущает.
— Что смущает? Я сказала вам правду. Оррин мой брат. Мне ли не знать его.
— Долго он работал в компании «Кал-Вестерн»?
— Я говорила вам. Оррин приехал в Калифорнию около года назад. И сразу же стал работать, потому что еще до отъезда подыскал себе место.
— Часто он писал домой? До того, как перестали приходить письма?
— Каждую неделю. Иногда чаще. Поочередно то матери, то мне. Само собой, письмо были для нас обеих.
— О чем?
— Вы хотите узнать, о чем он писал?
— А что же еще?
— Не будьте таким резким. Писал о работе, о заводе, о людях, работающих там, иногда о представлении, на котором побывал. Или о Калифорнии. И о церкви тоже.
— А о девушках?
— По-моему, Оррин мало интересовался девушками.
— И он все время жил на одном месте?
Орфамэй недоуменно кивнула.
— Когда он перестал писать?
Над этим вопросом пришлось задуматься. Орфамэй поджала губы и подперла нижнюю кончиком пальца.
— Месяца три-четыре назад, — наконец сказала она.
— Каким числом было датировано последнее письмо?
— Я… я не могу назвать точную дату. Пришло оно, как я сказала, три-четыре ме…
Я прервал ее взмахом руки.
— Было там что-нибудь необычное? В строках или между строк?
— Да нет. Вроде бы оно ничем не отличалось от других писем.
— В Калифорнии у вас нет родственников или знакомых?
Орфамэй как-то странно поглядела на меня, хотела что-то сказать, потом резко потрясла головой.
— Нет.
— А где живет ваша сестра Лейла?
— При чем здесь она? — вскипела Орфамэй. — Я ищу своего брата. И я думала, что раз вы — детектив…
— Так. Теперь я скажу, что меня смущает. Не стану касаться того, что вы скрываете, где остановились. Возможно, это просто из опасения, что я вдруг заявлюсь к вам с бутылкой спиртного и начну приставать.
— Говорить так — не очень-то деликатно, — заявила Орфамэй.
— Все, что я говорю, — неделикатно. Я не деликатен. По вашим меркам деликатным может быть лишь тот, у кого не меньше трех молитвенников под мышкой. Но зато я дотошен. Портит всю эту картину то, что вы, почему-то, ничего не боитесь. Ни лично вы, ни ваша мать. А вам бы нужно очень бояться.
Орфамэй тонкими пальцами крепко стиснула сумочку и прижала ее к груди.
— Вы хотите сказать, с ним что-то случилось?
Голос ее упал до печального шепота, как у требующего плату вперед гробовщика.
— Насколько мне известно — ничего. Но я не представляю, как можно, зная, что за человек этот ваш Оррин, несколько месяцев не наводить о нем никаких справок. Не представляю, как можно не обратиться в полицию, где есть отдел розыска пропавших. И явиться к работающему в одиночку детективу, о котором вы никогда ничего не слышали, с просьбой порыться в мусорной куче. Не представляю, как ваша добрая старая матушка неделю за неделей сидит в Манхеттене, штат Канзас, штопая зимнее белье священнику. От Оррина нет писем, нет никаких вестей. А она лишь вздыхает и принимается за очередные кальсоны.
Орфамэй подскочила и бросилась в наступление.
— Вы гадкий, отвратительный человек, — гневно заявила она. — Вы просто мерзавец. Не смейте говорить, что мы с матерью не волновались. Не смейте.
Я еще ближе придвинул к ней лежащие на столе деньги.
— Цена ваших волнений — двадцать долларов, милочка. Но перейдем к тому, о чем вы умалчиваете. Мне, пожалуй, и ни к чему это знать. Суньте эти денежки в свою седельную сумку и забудьте о моем существовании. Завтра можете предложить их взаймы другому детективу.
Орфамэй убрала деньги и злобно щелкнула замком.
— Вряд ли мне удастся забыть ваше хамство. Еще никто на свете со мной так не разговаривал.
Я встал и вышел из-за стола.
— Не придавайте моему хамству особого значения. А то, чего доброго, оно вам понравится.
Протянув руку, я снял с нее очки. Орфамэй сделала полшага назад, пошатнулась, и я машинально подхватил ее. Округлив глаза, она двумя руками уперлась мне в грудь и толкнула. Котенок и то мог бы толкнуть сильнее.
— Без очков эти глаза поистине прекрасны, — произнес я благоговейным тоном.
Орфамэй расслабилась, откинула голову назад и чуть приоткрыла губы.
— Небось, вы поступаете так со всеми клиентками, — негромко сказала она. Руки ее упали. Сумочка ударилась о мою ногу. Орфамэй всей своей тяжестью повисла на моей руке. Если она давала понять, что хочет высвободиться, то перепутала способы выражения желаний.
— Нельзя же было допустить, чтобы вы потеряли равновесие, — сказал я.
— Я знала, что вы предусмотрительны.
Она расслабилась еще больше. Голова ее запрокинулась. Веки опустились и чуть подрагивали, губы приоткрылись еще шире. На них появилась легкая обольстительная улыбка, учиться которой не нужно.
— Небось, подумали, я нарочно.
— Что нарочно?
— Ну, пошатнулась.
— Уф-ф.
Орфамэй быстро обняла меня за шею и притянула к себе. Я поцеловал ее. В противном случае пришлось бы ударить. Она на долгую минуту крепко прижала свои губы к моим, потом спокойно изогнулась в моих объятиях и очень удобно угнездилась в моих руках. Издала легкий, долгий вздох.
— В Манхеттене, штат Канзас, вас могли бы арестовать за это.
— По справедливости, меня нужно было бы арестовать лишь за появление там.
Хихикнув, Орфамэй притронулась пальцем к кончику моего носа.
— Вы, небось, предпочитаете легкомысленных девушек, — сказала она, искоса глядя на меня снизу вверх. — Что ж, зато вам, по крайней мере, не придется стирать помаду. Может, в следующий раз я подкрашу губы.
— Может, сядем на пол, — предложил я. — Рука у меня начинает уставать.
Она снова хихикнула и грациозно высвободилась.
— Небось, думаете, что я много целовалась.
— Как и всякая девушка.
Орфамэй кивнула и, чуть сощурясь, поглядела на меня снизу вверх.
— Девушки целуются даже на церковных собраниях.
— Иначе не было б никаких церковных собраний.
Мы поглядели друг на друга без особого выражения.
— Что ж… — наконец заговорила Орфамэй, но я перебил ее, вернув ей очки. Она их надела, потом открыла сумочку, погляделась в зеркальце, снова порылась и что-то вынула из сумки, зажав в кулак.
— Извините меня за вредность, — сказала она и сунула что-то под лежавший на столе журнал записей. Потом еще раз слегка улыбнулась мне, четким шагом подошла к двери и распахнула ее.
— Я позвоню, — ласково сказала она. Потом вышла и застучала каблучками по коридору.
Я поднял журнал и разгладил лежавшие под ним скомканные купюры. Поцелуй был не бог весть каким, но все же я получил новую возможность заработать двадцать долларов.
Едва я вспомнил о мистере Лестере Б. Клозене, как зазвонил телефон. Я рассеянно поднял трубку. Голос был резким, но глухим, нечетким,
