Читаем без скачивания Карл Смелый - Вальтер Скотт

— Предполагаемое доказательство законно, — сказал один из членов, сидящих на почетной скамье, — и для безопасности союза, который мы так торжественно клялись блюсти, союза, который достиг нашего времени, будучи учрежден христианнейшим и священнейшим римским императором Карломаном, для обращения сарацинов и для наказания тех из них, которые опять впадали в свое язычество, нельзя оставлять безнаказанными таких преступлений. Герцог Карл Бургундский набрал в свои войска чужестранцев, которых он легко может употреблять против нашего священного суда, в особенности же англичан, гордых островитян, закореневших в своих предрассудках и ненавидящих обычаи всех прочих народов. Нам небезызвестно, что герцог в своих германских владениях одобрял уже сопротивление членам нашего суда, вследствие чего вместо того чтобы беспрекословно покориться своему жребию, сыны веревки дерзали сопротивляться исполнителям приговоров Фем и кололи, ранили, даже умерщвляли тех, которым поручено было лишить их жизни. Этому непокорству надобно положить конец; и если докажется, что обвиняемый — один из тех людей, которые питают и распространяют подобный образ мыслей, то, по моему мнению, пусть меч и веревка исполнят над ним свою обязанность.

Всеобщий шепот, казалось, одобрил сказанное оратором, так как все знали, что власть судилища зависит гораздо более от всеобщей уверенности в Незыблемости его существования, чем от искреннего уважения к обществу, строгости которого каждый страшился. Из этого следовало, что члены, занимающие важные степени в фемгерихте, видели необходимость поддерживать в обществе страх к нему, показывая время от времени примеры строгого наказания, и никто не мог быть удобнее принесен в жертву, как никому неизвестный путешествующий чужестранец. Все это представилось воображению Филипсона, но не помешало ему с твердостью отвечать на обвинение.

— Милостивые государи, — сказал он, — добрые граждане, мудрые мужи, или как вам угодно, чтобы вас называли, — знайте, что мне уж и прежде случалось бывать в таких же больших опасностях, как теперь, и что я никогда не обращался в бегство для спасения моей жизни. Эти веревки и кинжалы не могут устрашить того, кто видал перед собой мечи и копья. В ответ на обвинение скажу, что я англичанин, рожденный в народе, который привык к беспристрастному правосудию, совершаемому при дневном свете. Знаю, однако, что как путешественник я не имею права сопротивляться законам и постановлениям других земель, ссылаясь на то, что они не одинаковы с законами моего отечества. Но эта оговорка имеет свою силу только при нахождении в пределах тех стран, где законы эти в полной силе и действии. Если мы говорим о германских уложениях, находясь сами во Франции или в Испании, то можем, безобидно для земли, в которой они установлены, рассуждать о них, подобно ученику, разбирающему логическое предложение в школе. Доносчик обвиняет меня в том, что, будучи в Турине или в каком-то другом месте северной Италии, я осуждал учреждение общества, которое меня теперь судит. Не отрицаю, что я помню нечто в этом роде, но это произошло вследствие вопроса, на который я почти вынужден был отвечать и который был мне сделан двумя людьми, сидевшими за одним со мной столом. Меня долго и усиленно убеждали сказать мое мнение, прежде чем я объявил его.

— А было ли это мнение, — спросил судья, — благоприятно священному и тайному суду? Говори правду; помни, что жизнь коротка, а наказание вечно.

— Не стану спасать моей жизни, прибегая ко лжи. Мнение мое было неблагоприятно, и я выразился таким образом: «Никакие законы и судопроизводства не могут быть справедливы и похвальны, если они существуют и приводятся в действие посредством тайных обществ».

Я сказал, что правосудие может существовать и исполняться только открыто, и если оно перестает быть всенародным, то превращается в мщение и ненависть. Я сказал, что судебная расправа, отвергающая все узы родства и дружбы, слишком противна законам природы, чтобы иметь повсеместный успех и быть согласной с постановлениями церкви.

Едва эти слова были произнесены, как со скамей, на которых сидели судьи, раздался очень неблагоприятный для узника ропот: — Он произносит хулу против священного Фем! Пусть умолкнут навеки его уста!

— Выслушайте меня, — сказал англичанин, — как вы сами в подобных обстоятельствах желали бы быть выслушанными! Я говорю, что таковы были чувства мои и что я так именно выразил их, говорю также, что я был властен объявлять мое мнение, правильное или ложное, в стране, не подведомственной компетенции вашего суда. Чувства мои и теперь еще таковы же. Я бы объявил их даже и тогда, когда бы меч этот висел над моей грудью или эта веревка была бы обвязана вокруг моей шеи. Но я совершенно отвергаю, будто бы я говорил против учреждения вашего Фем там, где оно имеет свое действие в виде народного правосудия. Еще сильнее того, если можно, опровергаю я нелепую ложь, будто бы я отправляюсь с целью к герцогу Бургундскому договариваться о столь важных делах или составлять заговор для разрушения общества, которому такое множество людей столь усердно предано. Никогда не говорил я таких вещей и даже никогда не думал о них.

— Доносчик! — сказал главный судья. — Ты слышал обвиняемого; что ты против этого скажешь?

— Насчет первой статьи обвинения, — отвечал доносчик, — он сам сознался, а именно, что его нечестивый язык осуждал наши священные таинства, за что он заслуживает быть вырванным из его гортани. Сам же я торжественной клятвой по обрядам нашим и постановлениям докажу, что остальная часть обвинения, состоящая в том, что он замышлял разрушить наше общество, столь же истинна, как и то, чего он не мог опровергнуть.

— В судебных делах, — сказал англичанин, — если обвинение не подтверждено достаточными доказательствами, то присяга предоставляется стороне обвиняемого, вместо того, чтобы дозволить пользоваться ею доносчику для прикрытия лживости его обвинения.

— Чужестранец! — возразил главный судья. — Мы позволили твоему неведению защищаться долее, чем у нас обыкновенно водится. Знай, что имеющие право заседать между этими достопочтенными судьями облечены в священный сан, недосягаемый для обыкновенных людей. Присяга одного из «посвященных» должна быть предпочтена самой торжественной клятве человека, не знающего наших святых таинств. В нашем судилище имеют голос одни только члены его. Объяснение самого императора, если он не посвящен, не имело бы в заседаниях наших столько весу, как показание последнего из наших сочленов. И клятва обвинителя может быть опровергнута только присягой члена этого же суда, превышающего его саном.

— В таком случае да сохранит меня Всевышний, так как я на него только уповаю! — сказал англичанин торжественным голосом. — Однако я не погибну, не сделав последнего усилия. Обращаюсь к самому тебе, мрачный дух, председательствующий в этом грозном собрании, вызывая тебя самого объявить по чести и совести, считаешь ли ты меня виновным в том, что так дерзко утверждает этот подлый клеветник; призываю тебя твоим священным саном — твоим именем…

— Остановись! — прервал его главный судья. — Имя, под которым мы известны в свете, не должно быть произносимо в этом подземном судилище.

Тогда, обращаясь к пленнику и к обществу, он сказал:

— Будучи призван в свидетели, объявляю, что сделанный против тебя донос правилен, как ты и сам сознался, в том, что ты вне пределов Красной Земли[Часть Германии, подведомственная тайному суду, потому ли что в ней проливалось много крови или по какой-нибудь другой причине, называлась «Красной Землей». Вестфалия, границы которой были гораздо пространнее в средних веках, чем теперь, была главным местом действий Фем.] говорил легкомысленно об этом священном суде. Но я верю от всей души моей и свидетельствую моей честью, что остальная часть обвинения лжива и невероятна. Каково ваше мнение, братья мои, о деле, нами разбираемом?

Один из сидящих впереди и, следовательно, из главных членов с закрытым лицом, как и у всех прочих, но голос которого и согнутый стан показывали, что он старше летами обоих, говоривших прежде, встал и произнес трепещущим голосом:

— Стоящий перед нами сын веревки уличек в безрассудстве и в дерзости как произносивший оскорбительные для нашего священного суда речи, но он говорил эти нелепости таким людям, которым неизвестны наши святые уставы. С другой стороны, он оправдан неоспоримым свидетельством, что не имел умысла истребить нашу власть и склонить герцога Карла к разрушению нашего священного союза, за что смерть была бы легким наказанием. Следовательно, он был только безрассуден, но не преступен, и так как законы святого Фем не назначают другого наказания, кроме смерти, то я предлагаю, чтобы этот сын веревки без обиды был возвращен обществу и верхнему свету, но предварительно ему следует сделать выговор за его заблуждение.