Читаем без скачивания Карл Смелый - Вальтер Скотт

— Сын веревки, — сказал главный судья, — ты слышал приговор, тебя освобождающий. Но если ты желаешь почить в неокровавленном гробе, то выслушай мое предостережение и считай происшествия этой ночи тайными, которые нельзя сообщать ни отцу, ни матери, ни жене, ни сыну, ни дочери; о них не должно говорить ни громко, ни шепотом; ни пересказывать их, ни писать о них, ни передавать их посредством резца, живописи, или каким-либо другим образом, ни прямо, ни через какие-либо намеки или знаки. Повинуйся этому приказу, и жизнь твоя в безопасности. Да возрадуется сердце твое, но да возрадуется оно с трепетом. Никогда не дозволяй себе из самолюбия думать, что ты вне пределов власти судей и служителей священного Фем. Хотя бы ты находился в тысяче милях от Красной Земли и говорил бы в такой стране, где могущество наше неизвестно; хотя бы ты считал себя в верном убежище на твоем отечественном острове, под защитой окружающих его морей, то даже и тогда советую тебе креститься, когда ты только подумаешь о священном и невидимом судилище, потому что мститель может стоять подле тебя и ты можешь погибнуть вследствие своего безрассудства. Иди теперь, будь благоразумен и всегда питай страх к священному Фем.

При этих словах все факелы вдруг погасли. Филипсон опять почувствовал себя в руках приставов, которым он совершенно отдался во власть, полагая, что это будет всего безопаснее. Его тихо положили на постель и отнесли на то самое место, откуда подвинули к подножию жертвенника. К доскам снова прикрепили веревки, и Филипсон почувствовал, что его вместе с постелью поднимают вверх. Легкий толчок дал ему знать, что он поравнялся с полом комнаты, где он был помещен в прошедшую ночь, или лучше сказать поутру. Он подумал обо всем случившемся и возблагодарил небо за свое избавление. Наконец усталость превозмогла его волнение, и он погрузился в глубокий, крепкий сон. С первыми лучами солнца он проснулся и решил как можно скорее оставить это опасное местопребывание; не встретив никого из его обитателей, кроме старого конюха, он отправился в путь и благополучно достиг Страсбурга без новых приключений.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА XXI

Ах, нет! Мир собственных созданийИли природы красотыИзбавят нас от всех страданий.О, Рейн! ведь это блещешь ты!Гарольд глядит, открылись взорамПрироды чудные дары,Поля с зеленым их простором,Долин цветущие ковры,Плоды и кисти винограда,Пустые замки там стоят,И мрачно стены их глядятИз изумрудных листьев сада,И разрушенья дух одинТам поселился меж руин.

Когда Артур, расставшись с отцом, сел в лодку, чтобы переправиться через Рейн, он почти не позаботился обеспечить себя предметами первой необходимости, полагая, что разлука их будет не продолжительна. Необходимое количество белья и несколько золотых монет — вот все, что он счел нужным взять с собой; прочий же багаж и деньги он оставил вместе с вьючной лошадью. Рыбачья лодка, на которой он отвалил от берега со своей лошадью и с небольшим сундучком, тотчас поставила мачту, распустила парус и, пользуясь попутным ветром, поплыла против течения, через реку наискось, к Кирхгофу, который, как мы уже сказали, лежал по течению реки несколько ниже Гансовой часовни. Переезд был благополучен, и они достигли противоположного берега в несколько минут; но еще прежде того, как они причалили, Артур, с напряженным вниманием следивший за левым берегом реки, где остался его отец, увидел его отправляющимся из Перевозной часовни в сопровождении двух всадников, из которых одного Артур принял за проводника Варфоломея, а другого — за случайно присоединившегося к нему путешественника; это были, как мы уже знаем, каноник Св.Павла и его послушник.

Это увеличившееся число спутников показалось Артуру благоприятным для его отца, так как нельзя было предполагать, чтобы он против воли допустил к себе товарища; если же он сам его избрал, то мог надеяться на его помощь в случае, если бы проводник имел какой-нибудь злой умысел. Как бы то ни было, а он очень радовался, видя, что отец его благополучно отправляется из такого места, где они имели причины ожидать опасностей. Итак, он решился, не останавливаясь в Кирхгофе, продолжать как можно скорее свой путь в Страсбург, до тех пор пока темнота принудит его остановиться на ночлег в одной из деревень, лежащих на германской стороне Рейна. Со всей пылкостью юноши он предполагал в Страсбурге опять съехаться с отцом, и если не мог совершенно разогнать беспокойства, вызываемого разлукой с ним, то, по крайней мере, ласкал себя надеждой найти его невредимым. Несколько подкрепившись и дав отдохнуть своей лошади, он, не теряя времени, продолжал свой путь по восточному берегу величественной реки.

Он проезжал теперь по самым живописным местам, орошаемым Рейном, берега которого состоят из живописных утесов, то испещренных растениями, представляющими роскошнейшие цветы осени, то увенчанных крепостями, на воротах которых развевались в то время знамена их гордых владельцев; или усеянных деревеньками, где плодоносная почва доставляла пропитание бедному хлебопашцу, постоянно опасающемуся, чтобы гнетущая рука землевладельца не отняла от него последний кусок хлеба. Каждый ручеек, впадающий в Рейн, извивается по долине, с которой он собирает дань, и каждая из этих долин имеет свою собственную разнообразную прелесть; иные обогащены пажитями, нивами и виноградниками, другие усеяны скалами, пропастями и представляют взорам истинно очаровательные картины красот природы.

Понятия о вкусе в то время еще не были систематизированы и подчинены теории, как это сделали впоследствии там, где нашли время заняться этой наукой. Но чувства, возбуждаемые живописными картинами, которыми изобилуют рейнские долины, конечно, были одинаковы во всех сердцах с того времени, как наш юный англичанин уединенно проезжал через них, и до той поры, когда раздраженный Чайльд Гарольд горделиво сказал своей родине «прости», в тщетной надежде сыскать страну, где бы сердце его могло биться спокойнее.

Артур наслаждался этим зрелищем, хотя угасающий дневной свет начинал уже напоминать ему, что он один и везет с собой драгоценный залог и что благоразумие требует поискать места для ночлега. В то самое время, как он намерен был спросить об этом в первом жилище, которое ему попадется на дороге, он спустился в очаровательную долину, осененную огромными деревьями, предохраняющими от солнечного зноя растущую в ней сочную и мягкую траву. Извивающийся посреди долины широкий ручей впадал в Рейн, а в миле оттуда, вверх по течению, струи его омывали дугой крутую, высокую скалу, увенчанную стенами и готическими башнями огромного феодального замка. Часть долины, о которой мы упомянули, была засеяна пшеницей, давшей изобильный урожай. Жатва была кончена и хлеб убран, но оставшаяся на поле желтая солома резко отделялась от прелестной зелени луга и от поблекших темно-красных листьев огромных дубов, раскидывающих над полем свои ветви. Молодой человек в крестьянском платье ловил сетью перепелок с помощью небольшой легавой собачки; подле него молодая девушка, более похожая на горничную из какого-нибудь знатного дома, нежели на простую поселянку, сидела на пне упавшего от старости дерева и забавлялась, глядя на эту охоту. Собачка, обязанность которой состояла в том, чтобы загонять в сети дичину, отвлеклась от своего дела приближением путешественника и лаем своим чуть не спугнула перепелок, но в это самое время девушка встала и, подойдя к Филипсону, вежливо Начала просить его, чтобы он своротил несколько в сторону, если не хочет помешать их забаве.

Путешественник охотно на это согласился.

— Я готов отъехать так далеко, как вам угодно, прекрасная девица, — отвечал Артур. — Но позвольте мне в награду за это спросить у вас, есть ли здесь где-нибудь в окрестностях монастырь, замок или хижина какого-либо доброго человека, где уставший и застигнутый поздней порой странник мог бы найти гостеприимный ночлег?

Девушка, лица которой он еще хорошенько не рассмотрел, казалось, с трудом могла удержаться от смеха: — Неужели вы думаете, — сказала она ему, указывая на стоящее вдали здание, — что в этом замке не сыщется уголка для путешественника, доведенного до такой крайности?

— Места, конечно, там довольно, — отвечал Артур, — но дело в том, угодно ли будет дать его мне.

— Составляя сама значительную часть гарнизона этого замка, — сказала девушка, — я ручаюсь вам, что вы будете приняты. Но так как вы говорите со мной недружелюбно, то воинские правила повелевают мне опустить мое забрало.

Сказав это, она закрыла свое лицо маской, какие в то время часто носили женщины для предохранения себя от загара или чтобы укрыться от любопытных взглядов. Но прежде, чем она успела это сделать, Артур узнал веселое личико Анкеты Вейльхен, молодой девушки, которая хотя и была в услужении у Анны Гейерштейнской, но пользовалась большим уважением в доме ее дяди. Отличаясь особенной смелостью, она совсем не обращала внимания на различие званий, малоизвестное в швейцарских горах, и всегда была готова смеяться, шутить и играть с молодыми людьми семейства Бидермана. На это никто не обращал внимания, так как горные обычаи признавали очень мало разницы между госпожой и горничной, кроме лишь того, что госпожа имела нужду в услугах, а горничная добровольно соглашалась служить ей. Такая фамильярность могла бы сделаться опасной в другой стране, но простота швейцарских нравов и свойства Аннеты, которая была умна и рассудительна, при всей своей вольности в обхождении, удерживали все сношения между ею и молодыми людьми этого семейства в строгих пределах чести и невинности.