В этом месте повествования откуда-то снизу и с боков повалил белого цвета дым. Он не заполнял помещение и не поднимался вверх, а стелился вдоль пола. Со стороны алтаря, откуда-то снизу, как из под земли появился пестрый саркофаг. Он плыл, паря над каменными плитами. Облачка дыма извивались вокруг него, закручиваясь в причудливые спирали, струились вверх и вниз, оживляя красочные изображения из сцен загробного мира на стенках ложа вечного сна. Деревянная капсула остановилась. Жрецы сняли крышку. Внутри лежало тело Фансани.
Внешне он опять преобразился. Его реденькая бородка, до этого волнистыми прядями спадавшая на грудь, превратилась в плотный, отливающий блеском черный жгут. Всклокоченные обычно волосы были расчесаны и аккуратно уложены. Вместо старого халата — расшитые золотом и соединенные спереди шнурками одежды. На груди лежали символы царя загробного мира — короткий жезл с загнутым полукругом концом и плеть.
Фансани не подавал никаких признаков жизни. Жрецы вынули тело и аккуратно уложили на алтарь. Регалии поместили рядом с головой и расступились, давая дорогу одетой в обтягивающий красный наряд женщине.
— Исис, Исис, — разнеслось по храму.
У прихожан не осталось никаких сомнений в том, что им предстоит стать свидетелями ритуала воскрешения бога Осириса. Исида плавно подошла к умершему и провела руками над телом. Ее алое одеяние развивалось подобно крыльям хищной птицы.
— Соколица-птица, соколица-птица, — запричитали прихожане.
Мягкими белыми ладонями богиня провела по одеждам мертвеца и стала снимать их одну за другой. Подушечками пальцев она коснулась груди убитого бога, затем опустилась на колени и стала целовать его холодное и бледное лицо. Руки при этом продолжали шарить по телу, сбрасывая ткани и пробираясь все ниже, к животу и бедрам.
Вскоре и губы Исиды пустились в тот же путь, что и ладони. Они решительно устремлялись вперед, а затем, как бы устыдившись, возвращались назад: от щек к губам, от груди к шее, от живота к соскам, от сводов бедер к их центру.
И случилось чудо. Мужское естество раздетого пришло в движение и восстало. По храму разнеслось возбужденное бормотание. Исида проворно распрямилась и вскочила на алтарь. Медленно, в такт бубнам она стала опускаться на лежащего, одновременно подбирая полы багряного платья. В конце концов богиня слилась с ним и издала сладострастный стон. Музыка стала ритмичнее. Размеренные и монотонные движения постепенно наращивали темп.
Ресницы Фансани дрогнули и разомкнулись. Он сделал глубокий вдох и изогнулся всем телом, приподнимая на себе девушку. Бедра оживленного, все ускоряясь, начали двигаться вверх и вниз. Ногти Исиды вонзились ему в грудь. Затем она самозабвенно схватилась за шею. Безумная скачка продолжалась еще какое-то время, до тех пор, пока из глотки Осириса не вырвался сладострастный хрип. Богиня в экстазе сомкнула бедра и откинулась назад. Подпрыгнув еще несколько раз, она рухнула на спину между ног египтянина.
Очнувшись от нахлынувшего наслаждения, Фансани аккуратно оглядел зал. Прихожане попадали ниц. Самые любопытные из них украдкой посматривали на алтарь. У самого входа, — какое неуважение к происходящему, — стоял невысокий человек в потертом кожаном фартуке. Его лицо и руки покрывал слой сероватой извести. В руках он держал внушительных размеров свиток папируса.
Увидев, что управляющий Эгиби заметил его, он стал усиленно жестикулировать. Это был Азибо[76] — инженер, трудившийся на рытье тоннеля, на который Фансани возлагал огромные надежды. Если он решился вломиться сюда в такой момент, значит произошло что-то чрезвычайно важное. Египтянин едва заметным жестом дал сигнал жрецам, что церемонию пора заканчивать.
Когда последний прихожанин покинул храм, время было уже за полночь. Взошла луна, и колонны отбрасывали длинные тени. Парадные двери заперли на засов. Жрецы уже успели разоблачиться и теперь были одеты в обычную, мирскую одежду.
— Сегодня сборы вдвое больше обычного, — произнес один из них.
Фансани пропустил эту реплику мимо ушей. Куском ветоши он оттирал черную краску с бородки. Сделанная на основе мазута она источала запах, от которого у египтянина начинала понемногу кружиться голова.
— Проследите, чтобы эта похотливая дура впредь не была Исидой. Все плечи разодрала, сучка. Что случилось, Азибо, зачем ты пришел сюда в такое время? — раздраженно обратился управляющий к землекопу.
— Мы пробили фундамент, — произнес инженер и развернул прямо на алтаре свиток, — все как и было предсказано. Вот здесь — цепочка камер, часть из которых затоплена водой, а кругом идет коридор.
На схеме был начертан план какого-то большого квадратного строения. Фансани внимательно посмотрел на рисунок.
— Прекрасные новости, — воодушевленно воскликнул он.
— Это еще не все. Мы слышали его рев. Совсем близко. Шагах в десяти, вряд ли дальше. Теперь мы знаем, в какую сторону нам продолжать копать. День, может — два, и мы до него доберемся.
— Видите, я был прав, — обратился Фансани к жрецам, — архивы Эгиби не обманули нас. Еще немного и мы обретем путь к бессмертию, к вечному блаженству на полях камыша. Проверьте сети, проверьте, готова ли лодка и клетка на ней. Когда настанет этот торжественный час, все должно пройти гладко. Как только все случится, немедля посылайте за мной. Я буду ждать. А сейчас, Азибо, возвращайся назад и продолжай работу.
Землекоп поклонился, схватил с алтаря план-схему и стремительно вышел.
— Расходимся, — обратился управляющий к оставшимся.
— Один только вопрос, начальник, — отозвался старший из жрецов, который в храмовой иерархии был вторым человеком после Фансани, — город будоражат слухи о секте. Сегодня приходили от Сорбона, чего-то разнюхивали и рабочих расспрашивали. Не ровен час нагрянут с обыском. Надо что-то делать!
— Гоните всех прочь, — раздраженно воскликнул Фансани, — вопрос с Сорбоном я решу.
Глава XXX. Вот и познакомились
Все мы, святые и воры,
Из алтаря и острога,
Все мы — смешные актеры
В театре господа бога.
Николай Гумилев, "Театр"
Ведущий аукциона не торговал, а лицедействовал. Этот человек безраздельно владел вниманием толпы. Она отвечала хохотом, когда он глумился над живым товаром или подшучивал над чуть замешкавшимся покупателем, грустно умолкала, когда призывал проявить жалость к несчастному рабу-ребенку и не дать ему попасть в руки "вон тех волосатых варваров" и похотливо подвывала, когда со знанием дела оценивал размер бюста или бедер молодой невольницы.
