Сорен принялся медленно ходить по кругу.
- В летний период моей учебы в семинарии, я работал в находящемся в Индии, лагерном городке больных проказой. Об этом заболевании существует невероятное количество ложной информации. Версия о том, что она заражает конечности и приводит к их гноению и отпаданию... миф чистой воды. Проказа - она же болезнь Хансена, как ее следует называть - заболевание нервной системы. Она поражает нервные клетки, отвечающие за боль. И как только способность испытывать боль исчезает, оказывается совершенно просто обжечь руку во время готовки ужина на открытом огне, или наступить на маленький гвоздь и не заметить этого, пока через неделю врач не извлечет его из гноящейся раны. Бывало по утрам, - сказал священник, снимая плеть с настенного крюка, и оглядывая ее, - я просыпался от крика. Без способности испытывать боль, можно беззаботно спать, пока за ночь крысы обгладывают ваши пальцы.
- Боль - необходимое зло, - произнес Зак, сопротивляясь дрожи, вызванной гипнотической речью Сорена, - но, тем не менее, это зло.
- Боль - это Божий дар. Она несет с собой понимание, мудрость. Боль - это жизнь. И здесь мы доставляем боль так же свободно, как доставляем удовольствие.
Истон наблюдал за рукой священника, держащую рукоять плети, и с ловкостью сворачивающую ее в кольцо. Каждое движение Сорена было аккуратным, его пальцы такими же умелыми, как и у музыканта, его мышцы сухими и натянутыми, как у танцора. А на его лице отражалось выражение спокойной гармонии, осмысленного безразличия. Истинный верующий, подумал Истон. Но верующий во что? Ему на ум пришли слова "Paradise Lost" - "Лучше править в Аду, чем служить в Раю". Он понял, что каким-то образом, священник Сатерлин нашел способ делать и то, и другое.
- Если боль - это знак любви, - произнес Зак, когда Сорен повесил плеть на стену, - тогда я должен любить очень сильно.
Теперь он думал о Грейс, гадая, что бы она сказала, узнав, где он находился и чем он занимался. Священник посмотрел на Истона, и взгляд, который он ему послал, был преисполнен глубокого сострадания.
- Уверен, что так и есть.
Зак держал взгляд Сорена столько, сколько мог, но момент становился слишком интимным, поэтому он отвернулся. Гриффин назвал его "лучшим священником". Определенно, Сорен был опытным по части побуждения к исповеди.
Четвертую стену украшала настенная роспись. Взяв масляную лампу, Истон озарил светом изображение знакомого монстра.
- Урок Бармаглота, - произнес он, изучая линии и углы картины.
Подойдя, Сорен встал сбоку от него.
- У Норы я видел одну книгу. "Бармаглот". Вы - я думаю, что это были именно вы - написали, "Никогда не забывай урок Бармаглота". Но это ничего не значащий стих. Он не несет в себе никакого урока.
- Как раз наоборот, - возразил священник, - прекрасный принц сражается с ужасным драконом, повергает его и, привязав к седлу, отвозит голову убиенного чудовища домой. Урок очевиден. Будучи монстром, лучше остерегаться рыцарей в сияющих доспехах. Это хороший урок для Элеонор.
В его словах был смысл.
- Нора не монстр. Очевидно, что она не идеальна. Но она хороший человек, и называть ее монстром смешно.
- Вы настолько близко ее знаете? - спросил Сорен, полностью повернувшись к Истону лицом, - до сегодняшнего вечера Элеонор вас пугала, разве нет? Уверен, ее дерзость и бесстрашие поначалу пугающие и совершенно чуждые тем, кто следует пресловутой жизни безмолвного отчаяния, которой, думается, живете вы. Она пугала вас одной только силой своего существа и жизни. Но сейчас, оглядевшись по сторонам, вы думаете, что смелость Элеонор - побочный продукт ее извращения. Вы воображали, что я истязал ее, менял ее. А вы спасете ее, как и Уесли, представляющий, что это ему по силам? Вы будете ее рыцарем в сияющих доспехах? Да, раньше вы боялись Элеонор, а сейчас жалеете. Уверяю вас, Закари, ваше первое впечатление было правильным.
* * *
Это была ее любимая часть. Приказав Микаэлю лечь на спину на середине кровати, Нора достала из-под нее серебряную распорку. Она положила устройство, моток веревки и ножницы у его бедра, зажгла три свечи и оставила их гореть рядом с постелью.
- Не бойся, ангел, - сказала Нора, - здесь ты в полной безопасности. У тебя есть стоп-слово. Ты можешь прекратить это в любое время. Тебе не нужно делать ничего, только лежать и принимать все, что я тебе даю. Понимаешь?
Микаэль с опаской оглядел ножницы и сделал глубокий вдох.
- Да, Госпожа. Понимаю.
Взяв два карабинных замка, Нора пристегнула лодыжки парня к каждому концу распорки, протянула веревку через пряжку его ножных оков, пристегнула браслеты к стойке кровати и аккуратно обрезала лишнюю длину веревки. Добравшись до изголовья кровати, она взяла каждое из запястий Микаэля в свои руки, развела их, словно на Андреевском кресте, и зафиксировала. Парень не мог двигать ни руками, ни ногами.
Наклонившись, она прикусила мягкую кожу над его запястьем, заставив его вздрогнуть всем телом. Его глаза были устремлены в потолок, спокойно смотря в пустое пространство. Нора знала этот взгляд, который бывал у нее самой во время тысяч ночей, проведенных с Сореном.
- Микаэль, оставайся со мной.
- Я здесь.
Его глаза снова сфокусировались на ее лице. Нора знала, как легко было раствориться в происходящем. Но она хотела, чтобы парень запомнил это, и был с ней каждую секунду действа.
- Хороший мальчик. Что ты чувствуешь?
Микаэль потянул за свои наручники, но не с силой. По всей видимости, он получал удовольствие от своего состояния.
- Свободу, - произнес парень, и она с точностью знала, что он имел в виду.
Поднявшись с кровати, Нора расстегнула свою юбку, позволяя той упасть на пол, и прокравшись обратно на постель, села рядом с Микаэлем. Она провела руками по его коже... гладкой и прохладной на ощупь, поласкала его лицо, погладила его руки, скользнула вдоль внутренней стороны его бедер. В конце концов, когда, судя по всему, он не мог больше ждать, она оседлала парня, взяла его плоть в руку и направила в себя.
Микаэль выгнулся под ней, когда его окружило ее тепло. Нора смотрела, как его глаза закрылись в потрясенном изумлении и снова открылись, потемнев от осознания. Он простонал, когда опустившись, она крепко сжала его своими мышцами. Наклонившись, она впилась в его жаждущие, неумелые, с привкусом снега губы.
Нора помнила последний поцелуй, которым одарил ее Сорен, прежде чем проникнуть в ее тело первый раз. Необыкновенное удовольствие переплелось с необыкновенной болью... болью, как вспышка фотоаппарата, которая воспроизвела момент, навсегда запечатлевшийся в ее памяти. Микаэль тоже запомнит этот момент. Нора сделает для этого все возможное.
