с лестницы, они прошли дальше, в небольшой холл, и к ним присоединился женский голос. Теперь они говорили по-английски. Вероятно, девушка стояла за стойкой регистрации.
Воспользовавшись тем, что они были заняты разговором, я вынырнул из-под лестницы и, промелькнув чёрной тенью, скользнул на лестницу и начал беззвучно подниматься наверх. Оказавшись на втором этаже, я остановился. Здесь было несколько дверей. И как минимум за одной из них прямо сейчас кто-то занимался любовью, судя по доносящимся из-за двери стонам.
Апартаменты Иды, судя по сообщению Крапивина, находились на третьем этаже. Поэтому, не дожидаясь, что из одной из комнат появится ещё кто-нибудь, я двинулся выше. Здесь было три двери. Подойдя к каждой из них, я прислушался, но понять, что к чему, не смог. Вроде за одной кто-то говорил… Может быть, телевизор…
Достав телефон, я отправил сообщение Крапивину:
«Я НА 3 ЭТАЖЕ. КАКАЯ КОМНАТА?»
Какое-то время ничего не происходило. А потом дверь, за которой, как мне показалось, были слышны голоса, открылась. И на пороге появился Крапивин. Улыбающийся, довольный и похожий на гестаповского палача из советского кинофильма.
На нём была рубашка с закатанными рукавами, расстёгнутая чуть ли не до пупа. Я заметил на ней несколько бурых пятен. Лицо казалось утомлённым, но довольным. Вид его мне не понравился, и мышь под сердцем заволновалась ещё сильнее, начала недовольно царапаться, не находя себе места.
— Какие люди, — негромко воскликнул Крапивин и, отступив назад, махнул мне рукой и пригласил войти.
Я покачал головой, жалея, что согласился на эту авантюру, но отступать, как в анекдоте про Василия Ивановича, было уже поздно, поэтому я перешагнул через порог и закрыл за собой дверь.
— Мы же договаривались встретиться в баре, — не сумев скрыть раздражения, сказал я. — Почему ты не дождался?
Он посмотрел на меня и разулыбался, будто смотрел на капризного ребёнка, пытавшегося качать права. Как любящий папочка, бляха.
— На то есть сразу несколько причин, — сказал он таким тоном, будто разговаривал с умалишённым. — Во-первых, мне не терпелось встретиться с этой беглянкой, а во-вторых, я подумал, а вдруг ты уже не придёшь?
— С хера ли это я не приду, если мы договорились?
— Да кто тебя знает, — пожал он плечами. — Обстоятельства же бывают разными. Да и какая разница, бро? Ты что, боишься, что тебе не достанется вкусненького? Не волнуйся, всё самое вкусное ещё только начинается. Ты успеешь получить удовольствие, а если повезёт, то и необходимую нам информацию и даже материалы. Ну заходи, заходи. Не стой, как чужой. Сказал бы спасибо, что всё самое трудное я взял на себя.
Я стиснул зубы и ничего не ответил, хотя в этот момент очень хотел хорошенько двинуть этому мудаку. Из прихожей мы вошли в довольно просторную комнату, и я остановился как вкопанный. Даже мышь замерла, прекратив терзать мои внутренности…
Комната была обставлена в традиционном стиле, с грубой деревянной мебелью, тяжёлыми портьерами, большим кожаным диваном, гравюрами с изображением османских побед. Пахло тяжёлым, пряным и сладким парфюмом в восточном стиле.
Но поразило меня, разумеется, не это. Поразило меня большое массивное деревянное кресло, стоявшее в центре комнаты. На кресле сидела Ида, хотя узнать её было не так уж и просто.
Её голые руки были примотаны серым строительным скотчем к деревянным подлокотникам, а ноги в красных босоножках со стразами — к резным ножкам кресла. На Иде было надето красное платье, порванное на шее и груди. Подол платья был тоже надорван и задран, оголяя мускулистые ноги с крупными напряжёнными венами. Кожа выглядела дряблой и немолодой. На руках, и на ногах виднелись небольшие порезы, проколы и кровоподтёки. Кровоподтёки были и на лице. Под носом засохла кровь, и вокруг рта тоже.
Ида замычала, увидев меня, задёргалась в кресле, замотала головой. Но сказать она ничего не могла, даже громко закричать была не в состоянии, потому что во рту у неё находился красный резиновый мячик. Примерно такой же, как был у Марселласа Уоллеса из «Криминального чтива». Мячик для садомазохистских забав был прикреплён к кожаному ремешку, идущему через затылок и сидел очень плотно.
— Какого хрена! — воскликнул я, с гневом глядя на Крапивина.
Урод! Я ведь припёрся сюда именно для того, чтобы предотвратить такую хрень. И ещё, чтобы он не смог завладеть уликами против меня…
— Не ссы, — весело расхохотался он и всплеснул руками. — Никаких камер здесь нет. Я их все вырубил. Зашёл в аппаратную, вырубил электричество и забрал все жёсткие диски. Так что теперь все записи с камер этого борделя находятся вон там.
Он кивнул на алюминиевый чемоданчик, лежавший на диване.
— Где-то и когда-то я уже слышал про то, что все камеры выведены из строя, — кивнул я, рассматривая сувенирные кинжалы, разложенные на журнальном столике рядом с Идой.
— Перестань ворчать, как старый дед. Ты же молодой парень, пацан. Представь, что мы с тобой получим массу невероятных эмоций, просматривая эти архивы.
— Скажи лучше, что ты узнал по нашему делу? — спросил я и посмотрел в испуганные глаза Иды.
— Пока эта старая сука не хочет говорить, — ответил Крапивин и, взглянув на Иду, плотоядно улыбнулся. — Строит из себя партизанку, сучка. Да только она нихера не партизанка, а куртизанка.
Он заржал.
— А как она, по-твоему, что-то скажет, если у неё кляп во рту? — спросил я, прищурившись.
— О… действительно… — хмыкнул он. — Так пусть кивнёт, когда будет готова говорить. Кивни, Ида!
Ида неистово закивала головой.
— Видишь? — ухмыльнулся Крапивин. — Отказывается, упёртая, упоротая тварь. Не желает сотрудничать по-хорошему.
Он размахнулся и со всей силы залепил ей пощёчину. Ида дёрнулась, голова её откинулась, из носа потекла кровь. Она завыла.
— Ты чё творишь⁈ — повысил я голос. — У тебя крыша поехала⁈
— Брат, — с лёгким укором сказал Крапивин и покачал головой. — Разве можно родному человеку, единокровному, практически, говорить такие жёсткие слова? Эта лживая сука уже десять раз обещала всё рассказать и продолжает нести всякую херню. А теперь ещё и ппытается вбить между нами клин. Будь бдительным, не дай себя разжалобить и отыметь. А то будет мучительно больно и стыдно. У неё наши жизни спрятаны в яйце Кащея. Ты скажешь мне, Ида, дорогая? Мне очень нужны материалы, а тебе очень нужна твоя жизнь, как я думаю.
Крапивин наклонился над ней, опершись
