Однако мысль о том, что «живые камни» могли бы принести куда больше пользы в больницах, и что чистить ими воду для питья куда менее рационально, чем даже забивать гвозди микроскопом, не давала Станиславу Аркадьевичу покоя.
Живая вода умела оживлять. Но — только это.
Человек дотошный и принципиальный, Станислав Аркадьевич сначала провел испытания дома, погружая в нее последовательно — свой порезанный палец (результат нулевой — еще бы, палец-то вполне живой и так), замороженную курицу (голова у нее не отросла, и вообще никаких положительных изменений), курицу, охлажденную и с головой (даже не нагрелась), и еще одну только что уснувшую рыбу. С рыбой все снова получилось.
Выводов напрашивалось два. Первый — самый простой, но нежелательный. Вода действует только на рыб. Второй — это что важно не только от чего наступила смерть, но и когда она наступила.
После опытов с курицей у Станислава Аркадьевича даже от сердца отлегло. А то ведь, спасибо кинематографу, нетрудно представить, что будет, если такой водой полить городское кладбище.
Или вдруг кому-нибудь захочется оживить вождя мирового пролетариата?
И вот приезжает такой деятель в Мавзолей. В руках у него трехлитровая банка, а на устах — коварная улыбка…
Брр…
Станислав Аркадьевич чуть улыбнулся, вспоминая.
Сентябрь радовал последними теплыми днями. Желтых листьев в кронах было еще мало, до завершения навигации оставалось несколько недель. Механик с теплохода «Заря» неспешно шагал домой по улице Пушкина, мимо бывшего клуба речников, в котором сейчас кафе и парикмахерская, через дворы, в которых царят футбол и дочки-матери. Мимо спортплощадки с велосипедистами и скейтбордистами. Мимо пивного киоска и магазина «Гастроном» на улице Речной. В гастрономе он прикупил для Ярда мороженой рыбы и был горд, что не забыл этого сделать: наглый котяра презирал «Китикэт».
У подъезда его встретили донельзя расстроенные ребята — Таня и еще один мальчик, незнакомый. Таня издалека замахала рукой и побежала навстречу.
— Станислав Аркадич! Помогите!
— Что случилось?
У незнакомого первоклассника щеки были покрыты частыми дорожками слез.
— Кешка… у… у-умер… — пробормотал он тихо.
— Кто?
Изобретатель заоглядывался. Кешкой мог быть кто угодно. Начиная от щенка, заканчивая человеком.
— Кешка — это попугай, — объяснила Татьяна. — Он, наверное, склевал что-то не то…
— Он из клетки вчера… — подтвердил мальчик. — Я ловил… а он… он на улицу хотел…
— Когда это случилось?
— Что? — мальчик нахмурился.
— Когда попугай умер?
— Не з-знаю…
Таня перехватила инициативу:
— Да только что. Болел все утро. Ветеринар приезжал, сказал — сдохнет. Он вот только что… сидел-сидел… и упал. Честно.
На только что сдохшего попугая Кешку живая вода подействовала. Правда, окунать его пришлось трижды: склеванная по дурости мышиная отрава продолжала действовать и на оживший организм. И все же птичка выжила, первоклассник остался доволен, а у Станислава Аркадьевича появилась проблема морального выбора, которая вылилась в поездку в Вологду, в университет, на кафедру биологии, и закономерно окончилась публичным осмеянием «открытия».
— А что, друзья, не покрутить ли нам машинку? — задумчиво спросил Станислав Аркадьевич. Вопрос это риторический. Конечно, всем хотелось «покрутить».
— А куда сегодня? — уточнила Таня, догрызая печеньку. Получилось невнятно, но все поняли.
«Зингер» сшивает миры не просто так. Почему-то важно, кто именно крутит ручку.
Да-да, с электроприводом машинка отказалась работать вовсе, и теперь вечная батарейка питала лишь немногие детали прибора (автор изобретения ворчал: ох уж эта электроника!.. Костыли технологии!).
Самому Станиславу Аркадьевичу неизменно открывался пустынный берег моря с ветром, скалами и живыми камнями. Жаль, что с расстоянием контуры побережья становились все более размытыми, теряясь за границами обоев.
Татьяна «накрутила» странный мир с розовым небом и белыми деревьями, похожими на морские кораллы. Воздух там не подходит для дыхания, потому стежки приходилось делать крупные, чтобы было поменьше дырок. И все равно через минуту все присутствующие начинали чихать.
Гриша открыл очень полезный мир, но успел только опустить иглу — миг, и в квартире стало жарко, а воздух наполнился неприятным кислым запахом. Пришлось срочно распускать начатую стяжку…
— К морю? — почти одновременно с девочкой спросил Гриша.
— Ну почему? — Станислав Аркадьевич улыбнулся. — Вот пусть Алевтина Георгиевна попробует. Она еще ни разу…
— Что это я ни разу? — нахмурилась пожилая учительница.
— Ни разу не крутили Машину, — объяснила Таня.
— Это… ту самую, да?
Ей уступили место подле ручки и пристроились рядом — смотреть. Чем ближе к машине, тем материальней чужое пространство.
— Только аккуратней, — посоветовал Станислав Аркадьевич. — Не спешите.
— Не в первый раз шью, — обиделась Алевтина Георгиевна. Но совету вняла.
По ту сторону как раз разгоралась заря. Ее отсветы ложились на отломы льда у дальнего берега, развешивали на воде и на песке розовые блики.
— Какая-то большая река, — предположил Гриша. Открытие нового мира вещь волнительная. Руки сами тянутся записать впечатления. А лучше — сфотографировать.
Фотографировать, к слову, пытались. Но снимки на пленке получались такие, словно кто-то просто забыл ее перемотать, и два кадра наложились друг на друга. А цифровой фотоаппарат сбоил, засвечивал кадры.
— Или морской залив, — согласилась Таня. — А это что еще такое?
Из воды выползло нечто, напоминающее гигантского рака или краба.
— Ого, первый обитаемый мир! Может, там еще кто-нибудь водится!
— А воздухом дышать можно… только он холодный какой-то, — вздохнула девочка.
Действительно, за минуту в комнате сильно похолодало.
В этот момент в дверь позвонили.
— Я открою.
Таня побежала в прихожую. Она решила заодно набросить на плечи куртку.
Если мы чего-то не знаем, совершенно не значит, что «этого» не может быть. На самом деле — может. Более того, это «что-то» подспудно происходит прямо сейчас, до времени ничем не омрачая нашего существования.
И если вы трубите на каждом перекрестке о своем эпохальном открытии, то не удивляйтесь, когда окажется, что вас услышали.
А если вы рассказываете о живой воде и чудесных камнях группе лиц с ученой степенью и опытом работы, это еще не значит, что к опыту работы и ученой степени одного из них не прилагаются такие качества, как коммерческая хватка и склонность к авантюрам. Таким был доцент Горошкин, которого на демонстрацию живой воды пригласил знакомый преподаватель.
Горошкин был практичным человеком. Он подумал так: даже если карп оживает благодаря розыгрышу, то что за беда, если этот розыгрыш поможет заработать немного денег человеку, который давно заслужил это честным трудом на благо родной страны?
Кроме того, Горошкин был человеком прозорливым и догадался, что действовать надо либо хитростью, либо напором. Подозревая аферу, он хотел всего лишь попасть в долю. И предложить ему было что. Например, он мог бы состряпать наукообразное объяснение феномена — куда там Чумаку с его заряженной водой. Или помочь со знакомствами в научной среде. Или даже организовать встречи на телевидении.
Однако — и это доцент понял очень хорошо — пожилой изобретатель мог отказаться. Да, двигать проект в одиночку ему будет труднее, но при известном упорстве вся прибыль достанется ему одному. Зачем в этом случае не слишком-то надежные компаньоны?
Так что нужно либо подловить афериста на чем-нибудь криминальном, либо действовать решительно и дерзко, чтобы у того не осталось никаких сомнений.
Подловить — надежней. Но как его подловишь? Человек с прозрачной биографией. Никакого криминала.
Оставалась разведка боем. Ее-то Горошкин и предпринял.
— Здравствуйте! — сказала русоголовая девочка лет двенадцати и сразу впустила в квартиру. — Вы к Станиславу Аркадьевичу?
Такое легкомыслие пробудило в доценте гражданский долг и педагогические принципы.
— Совершенно верно. А тебе, девочка, никто не говорил, что впускать в дом посторонних людей опасно?
Девочка только фыркнула.
— Закрывайте дверь, а то кот выскочит.
Ярд уже сунул нос в прихожую.
— Вот это зверь у вас…
— Ярд ласковый, не бойтесь. Вы в первый раз, да?
— В первый.
— Проходите. Да не снимайте плащ, там холодно!
В помещении действительно было холодно и людно. Надо же. А говорили, один живет, бобылем.
— Ух, ты, — восхитилась девочка, — на буфете-то иней!
