Но как выяснилось, и главный канонир не сумел полностью оседлать ситуацию. Ни Канинг, ни штурман, ни врач, ни даже Хейтон и двое младших боцманов не желали ему подчиняться. Установилось многовластие.
Как сказали бы древние греки, если бы они существовали к тому времени на белом свете, олигархия.
Уильям Кидд оказался в ситуации, в которой ему бывать уже приходилось. Его никто не трогал, потому что он в известной степени устраивал всех, потому что он представлял собой некое подобие красивой ширмы. Вся реальная борьба за власть на корабле шла за этой ширмой. И все участники борьбы заботились о ее сохранности.
Будь Уильям Кидд человеком более честолюбивым, он, несомненно, постарался бы отстоять свое капитанское положение, ввязался бы в выяснение отношений и его убили бы. Отсутствие нелепой капитанской гордости спасло ему жизнь. Жизнь, необходимую для вещей значительно более приятных и важных, чем управление каким-то кораблем.
Кидд продолжал валяться у себя в каюте, продолжал вести свой мистический дневник, находя в этом и занятие и отдохновение. Единственное, что его мучило, — что встреча с Камиллой откладывается на неопределенный срок.
По прибытии на Джоанну он все же рассчитывал его уточнить. Он пришел к выводу, что вернуться в Нью-Йорк можно и не на «Приключении». Надо устроиться пассажиром на какой-нибудь быстроходный бриг, и скорость его передвижения полностью компенсирует время, потраченное на это утомительное ползание между Мадагаскаром и Джоанной.
Вышеозначенный остров был одним из самых больших и освоенных в Коморском архипелаге. У входа в бухту Жантиль, названную так непонятно из каких соображений, красовались живописные развалины старинного португальского форта. Между фортом и небольшой геометрически безупречной горой стояло несколько деревянных строений. По виду они могли бы с равным успехом сгодиться и для людей и для животных.
Деревянный частокол.
Британский флаг на шесте.
Мертвецки пьяный моряк у подножия шеста.
Пять-шесть разнокалиберных судов на якоре.
Все как положено.
Увидев эту картину, Кидд вспомнил о совете лорда Белломонта не вступать в контакты с кем бы то ни было без нужды, и впервые подумал, что это был глупый совет. Вон они стоят, эти галионы, бриги, шлюпы, или как там их надо называть. Как тут избежишь контакта, честное слово?!
Уильяма Кидда количество объектов для контакта конечно же обрадовало. Среди большого числа кораблей легче найти тот, что согласится отправиться в Нью-Йорк или, может быть, туда уже направляется.
Радость его оказалась преждевременной.
Ни один из кораблей, увиденных им в бухте, не был готов к плаванию. Все нуждались в починке, в экипаже, в оснастке, в припасах.
К тому же приближался сезон дождей.
Стало очевидно, что без «зимовки» не обойтись.
Матросы «Приключения», высадившись на берег, первым делом начали рубить для себя жилье. Жизнь в тесных корабельных помещениях основательно им надоела.
Часть отправилась в окрестные леса на мясные заготовки. Кое-кому пришлось вспомнить свое буканьерское прошлое.
Канинг руководил ремонтными работами на корабле.
Мур и Робертсон, каждый на свой манер, собирали полезные сведения среди старожилов Джоанны о положении дел в окрестностях Коморского архипелага и на главных торговых путях.
Кидд вел прежний образ жизни. Ему было все равно, находится его судно в плавании или стоит на приколе.
Когда ему надоедало сидеть у себя в каюте, он приказывал отвезти себя на берег и подолгу бродил по длинной песчаной косе, которая уходила в море от развалин португальского форта. От частых дождей песок сделался тяжелым и плотным, как глина. Кидду это даже нравилось, каблуки башмаков не увязали, можно было идти не слишком задумываясь, где именно идешь. Привык он и к крику чаек, во множестве носившихся над песчаной косой.
Мыслями своими он пребывал в яблоневом саду Камиллы. Почему-то она всегда виделась ему здоровой и веселой. В этой воображенной им жизни жена и болезнь жили порознь. Он видел Камиллу в «библиотеке», в гостиной, на широких ступенях парадного входа, в коляске. Даже с бокалом вина, как тогда на том несчастном обеде, что привел к жестокому приступу непонятной болезни.
Он разговаривал со своей супругой, и она отвечала ему.
В основном улыбками.
Так же точно, как и в те времена, когда они реально были вместе.
Улыбки были снисходительные, поощрительные, таинственные, милые, укоризненные, рассеянные, сердитые.
Оказывается, они так мало друг с другом разговаривали. Они не сказали наедине друг другу и трех десятков слов. Если иметь в виду настоящие слова, а не вопросы, что ты желал бы к ужину. Вот еще какое счастье ждет его по возращении к жене: он сможет с нею наконец наговориться.
Он расскажет ей обо всем, что пришлось пережить, и она поймет его.
Она будет восхищаться, она будет смеяться, она будет закатывать глаза, она будет обмирать от страха.
Одинокая фигура, бредущая по косе в глубь моря, очень скоро сделалась предметом иронических комментариев со стороны обитателей бухты. Романтическое поведение войдет в моду много позже, лет через сто. А пока человек в развевающемся плаще, со стаей крикливых птиц над головой, стоящий в полном одиночестве на оконечности песчаного языка, далеко выдающегося в глубину равнодушных вод, был категорически непонятен.
Офицеры и матросы «Приключения», даже если бы они захотели поддержать репутацию своего капитана, не знали, что сказать в оправдание его поведения. Да им, собственно, не было до него никакого дела.
Битти и Смайлз, попытавшиеся однажды сопровождать Кидда, были им решительно отринуты с невразумительным объяснением, что «им и вдвоем хорошо».
Сыновья лорда Белломонта переглянулись, ничего не поняли, но сочли за лучшее больше к капитану не приставать.
Надо вот еще что сказать: стоя на оконечности косы, Кидд вынимал из кармана своего камзола тряпицу, разворачивал ее, доставал «Посланца небес» и подолгу рассматривал.
Не просто рассматривал — впивался взглядом, гипнотизировал его взглядом, пытался проникнуть в его непонятную тайну, открыть в нем очаг его неестественной силы.
Временами капитану казалось, что ему удалось нечто подобное, и тогда он мог видеть с помощью алмазной силы так далеко, как ему было нужно. Свой наделенный невероятной пронзительностью взгляд он направлял всегда в одно и то же место, в яблоневый сад у дома жены. И тогда начинались эти, если так можно выразиться, сеансы надмирной связи, и перед глазами застывшего от восторга Уильяма Кидда возникало улыбающееся лицо его Камиллы.
— Я снова вижу тебя, моя дорогая. Ты сегодня весела, как никогда, в твоих чертах нет болезни, в твоих глазах нет печали, если бы ты знала, как это меня радует. Других целей нет в моей жизни, кроме как доставлять тебе радость, и нет для меня большего счастья, чем видеть, как ты радуешься.
