— Когда-нибудь у меня будет столько же браслетов, сколько у тебя, Улаф, — сказал я, проводя пальцем по толстой серебряной змее, ставшей частью моего тела.
— Может, и будет, парень, — ответил Улаф, почесывая густую бороду, и кивнул на Сигурда, храпевшего неподалеку. — Наш ярл — самый щедрый из тех, кто выводил дракары в море. Держись Сигурда, Ворон, и ты получишь свои браслеты.
— Да, если только ты ничего не имеешь против того, чтобы наступать на чужие внутренности, — с усмешкой вставил Бьярни. — Сигурд сделал всех нас богатыми.
— Да, скоро мы станем далеко не самыми бедными мертвецами, — пробормотал Глум и махнул обрубком, затянутым в кожу.
— Следи за своим языком! — рявкнул Свейн Рыжий. — Иначе скоро тебе придется пользоваться ногами, чтобы подбирать выбитые зубы!
Торгильс, родственник Глума, поднялся на ноги и выхватил меч. Свейн тоже встал и жестом предложил ему напасть первым. Другой родич Глума, верзила по имени Торлейк, вскочил, схватил Торгильса за правую руку, сжимающую меч, и опустил ее. Кормчий «Лосиного фьорда» сидел и сверкал глазами на Свейна.
— Довольно, кузен, — сказал Торлейк и махнул Свейну, чтобы тот тоже отступил назад.
— Спрячьте свои проклятые мечи, пока я не содрал с ваших задниц шкуру, пропитанную элем, кровожадные сучьи дети! — проворчал Улаф.
Спящие, в том числе и Сигурд, зашевелились. Моя рука потянулась к рукоятке меча. В душе я жаждал хаоса, обнаженных клинков и выплеснувшейся ярости, ненавидел Глума за то, что он сделал с Эльхстаном. Но Улаф загасил искры до того, как они успели разгореться. Норвежцы снова уселись вокруг костров, ощетинившиеся, но подавленные элем, залитым в желудки.
Маугер ухмылялся. Он, конечно же, наслаждался мыслью о том, что язычники были готовы проливать кровь друг друга. Веохстан тоже пристально наблюдал за происходящим, но его лицо оставалось непроницаемым. Кинетрит спала, подложив руку под голову. Ее светлые волосы рассыпались по лицу и ниспадали на грудь. Вид девушки усмирил жажду крови, бушующую у меня в груди. Веохстан заснул, а я долго наблюдал за игрой света на лице Кинетрит.
Наконец и я закрыл глаза. Мой сон был наполнен смертью.
Глава двенадцатая
Говорят, самой темной ночь бывает в последний предрассветный час. Именно тогда Глум напал на меня. Я проснулся и обнаружил лезвие, приставленное к горлу. Сопротивляться было нельзя еще и потому, что Торгильс держал нож под подбородком Кинетрит. Торлейк стоял чуть в стороне в тени, охраняя Веохстана и отца Эгфрита. Прежде чем я успел прогнать из глаз сон и эль, мои руки были связаны. Я шел, переступая через храпящих людей, а Глум подгонял меня ножом. Я поднял взгляд на насыпь в надежде на то, что часовые обязательно услышат нас, но затем вспомнил, что Глум и его родичи сами вызвались дежурить в предрассветную смену, и поежился. Подлые собаки хорошо все просчитали.
— Если хоть пикнешь, то я оставлю твой труп волкам, — прошипел Глум и врезал мне между лопаток рукояткой меча.
Он развернул меня к себе лицом и сорвал с пояса нож с костяной рукояткой, то единственное, что связывало меня с прошлым, погруженным во мрак. Веохстан, Кинетрит и отец Эгфрит ковыляли впереди. Люди Глума торопились уйти как можно дальше от волчьей стаи. Из темноты нас атаковали ветки и колючки, обдирая лица и руки. Изменник торопился, понимая, что переступил черту и обратного пути нет. Он откололся от братства, предал своего ярла. Тот обязательно убьет его, если встретит. Сигурд уже отрубил Глуму руку, теперь он отправит кричащую душу мерзавца в загробный мир.
Торгильс вдруг зашипел и повалил Веохстана на землю. Мы тоже пригнулись.
Где-то рядом тихо заржала и зафыркала лошадь. Легкий ветерок шуршал листьями над нашими головами, доносил бряцание оружия и поскрипывание кожи. Через мгновение сырой неподвижный мрак леса заполнил треск ломающихся сучьев. Однако всадники направлялись не к нам. Они углублялись в лес, в сторону волчьей стаи. Норвежцы спали, доверившись боевым товарищам, которые должны были предупредить их о приближении врага. Однако часовые больше не стояли на валу, вглядываясь в ночную темноту. Они спешно уходили на юг вместе с пленниками-англичанами и книгой, переписанной святым Иеронимом.
Мои кольчуга, шлем, меч и щит остались там, рядом с костром, где я положил их на землю. Я чувствовал себя беспомощным в одной рубахе, кожаной куртке, плаще и штанах. Мне оставалось благодарить судьбу хотя бы за то, что я лег спать в сапогах. Я прикоснулся к амулету с образом Отца всех, висящему на шее, ища в нем поддержки, затем снова поежился.
Первые лучи солнца лениво проникли сквозь полог леса, позолотили листву, затем коснулись сырой земли и согрели мне щеку. Я со страхом ждал, что лес вот-вот взорвется, вспыхнет ревом битвы, когда люди Сигурда проснутся и обнаружат, что окружены всадниками короля Кенвульфа. Затем до меня дошло, что мы ушли слишком далеко. Если до нас что-нибудь и донесется, то не более чем приглушенный стон. Я обратился с молитвой к Одину, богу войны, и Тиру, любителю сражений, прося у них, чтобы мои друзья остались живы. Пусть Свейн, Флоки, Улаф и Сигурд сейчас стоят над трупами англичан и допивают эль короля Кенвульфа в честь победы над врагом.
— Ты мерзкий червь, Глум, — сказал я и плюнул ему под ноги.
Он развернулся и ударил меня кулаком в лицо.
Не обращая внимания на кровь, текущую из разбитой губы, я улыбнулся и сказал по-английски:
— Он не знает, что я отрублю ему другую руку и засуну ее в его задницу, — сказал я по-английски.
— Только в том случае, если я тебя не опережу, — огрызнулся Веохстан.
Торгильс толкнул парня вперед и пригрозил скормить его язык воронам.
— Куда нас ведут, Ворон? — тихим жалобным голосом проскулил монах.
Но я сам этого не знал, поэтому промолчал. Единственным ответом, который получил маленький человечек, стал толчок в спину древком копья от Торлейка.
День обещал быть теплым. Лес начинал редеть, и я наконец увидел солнце над цветущими деревьями. Бледно-золотой диск сиял на голубом небе. По моему лицу струился пот, обжигая рассеченную губу, но Глум не давал нам воды. Мы могли только с завистью смотреть, как норвежцы жадно прикладывались к полным бурдюкам.
Кинетрит стала бледной, как небо. Ее золотистые волосы потускнели, подол юбки обтрепался и покрылся колючками.
— Глум, дай девушке воды, — сказал я. — Или ты боишься ее так же, как и меня?
Я сморозил глупость и прекрасно понимал это. Глум даже с одной рукой оставался свирепым воином. Разумеется, он меня не боялся.
