— Глум, дай девушке воды, — сказал я. — Или ты боишься ее так же, как и меня?
Я сморозил глупость и прекрасно понимал это. Глум даже с одной рукой оставался свирепым воином. Разумеется, он меня не боялся.
— Ты жив только потому, что владеешь их языком, — сказал он и кивнул на Веохстана. — Поэтому ты можешь быть мне полезен.
Однако в глубине души Глум, наверное, все-таки остерегался моего кровавого глаза и никак не мог понять, чем же вызван интерес ярла ко мне. Он поколебался, но взял у Торлейка бурдюк, поднес его к губам Кинетрит и дал ей напиться. Судя по всему, Веохстан догадался, что я сказал. После того как девушка утолила жажду, он с благодарностью мне кивнул.
— А теперь спроси у монаха, Ворон, далеко ли до его земли, — сказал Глум, отобрал у Кинетрит бурдюк и заткнул его пробкой. — Докажи, что я не напрасно оставил тебе жизнь.
Лес сменился полосами густых лугов, разделенных рощами вязов и ясеней. Мне тоже захотелось узнать, вернулись ли мы в Уэссекс.
— Ты собираешься отдать милорду Эльдреду книгу в обмен на то серебро, которое он обещал Сигурду, — сказал я Глуму.
Я понимал, что только надежда на несметные сокровища могла толкнуть этих людей на предательство, но все же мне хотелось услышать это из уст самого Глума.
— Ублюдок Сигурд передо мной в неоплатном долгу, — ответил тот и показал мне обрубок, затянутый в кожу.
— Куда потом, Глум? Ты думаешь, Эльдред позволит остаться в своей стране такому кровавому язычнику? Так куда же ты собираешься направиться? У тебя нет людей, чтобы вернуться домой морем на «Лосином фьорде».
— Я куплю их. — Глум решительно рубанул воздух культей. — Или оплачу дорогу домой на другом корабле. Мне все равно.
— Сигурд последует за тобой на край света, — продолжал я и провел связанными руками по лицу, мокрому от пота. — Боги к нему благоволят. — Я оглянулся на Торлейка и Торгильса, надеясь посеять у них в сознании семена сомнения. — Он вас найдет. Вы от него нигде не спрячетесь и прекрасно это сознаете.
— Сигурд встретит сотню воинов, жаждущих сразиться с ним. — Глум оскалился и кивнул своим родичам, подкрепляя их решимость. — Он найдет многих норвежцев, провозгласивших меня своим ярлом. У меня будет достаточно серебра, чтобы их купить. — Кормчий «Лосиного фьорда» поморщился. — Я буду для них куда более щедрым повелителем, чем Сигурд Счастливый. — Последние слова он буквально выплюнул. — Ха! Вероятно, он уже мертв. Ему во сне проткнул брюхо копьем какой-нибудь мерсийский щенок. А теперь спроси у монаха, где мы находимся.
Я посмотрел ему в лицо и спросил:
— Глум, ты считаешь, что Сигурд — тот человек, который может умереть во сне? Ты думаешь, что именно такую судьбу сплели для него норны?
Глум снова ударил меня, причем очень больно, затем неуклюже вытянул шею и почесал бороду.
— Спроси у монаха, Ворон, где мы находимся. Возможно, я сделаю тебя богатым и ты сможешь повести в бой свой отряд.
Я повернулся к отцу Эгфриту. Монах внимательно слушал нас, бормоча молитвы своему богу. Его лицо было бледным от напряжения и страха.
— Где мы сейчас, святой отец? — спросил я, рассудив, что лучше быть полезным Глуму и живым, чем мертвым.
Я кивнул монаху, показывая, что ради всеобщего блага он должен отвечать правдиво.
Какое-то время Эгфрит продолжал бубнить себе под нос, затем громко высморкался и вытер рукавом рясы длинный нос.
— Завтра мы снова пересечем Северн, — сказал он и поднял косматые брови. — Тогда уже останется недолго ждать встречи с разведчиками милорда Эльдреда. Мы их найдем, или же они сами наткнутся на нас. Если только прежде нас не заметят валлийцы. — Монах снова высморкался.
Я перевел его слова, Глум кивнул и рассеянно спросил:
— А кто такие эти валлийцы?
— Они тоже язычники, — сказал я, и предатель одобрительно покачал головой. — Однако это не помешает им проткнуть нас копьями. Они живут на западе, совершают набеги, угоняют скот, убивают англичан.
— Эти валлийцы начинают мне нравиться, — с усмешкой сказал Глум Торлейку.
Он шагнул к монаху и мечом перерезал веревки, которыми были связаны его руки.
— Хвала милостивому Господу! — воскликнул Эгфрит, растирая затекшие запястья.
Глум посмотрел мне в глаза, затем резко развернулся назад и рассек мечом голову монаха. Ноги Эгфрита подогнулись, и он рухнул, как камень. Кинетрит вскрикнула, и я увидел, что ее лицо покрыто алыми брызгами.
— Кровь этого раба Христа пролита в твою честь, Один, — сказал Глум, закрыл глаза и поднял лицо к небу.
С его меча падали красные капли. Я понял, чем было вызвано облегчение, разлившееся по лицу изменника. Он больше не боялся чар отца Эгфрита. Кинетрит била дрожь. Веохстан поморщился и перекрестился связанными руками.
— Торгильс, давай сюда книгу, — приказал Глум.
Он шагнул было к распростертому телу монаха, собираясь вытереть лезвие, испачканное кровью, о его рясу, затем передумал и убрал грязный меч в ножны. После этого он протащил свою бороду через кулак и посмотрел на руку. Ладонь покраснела от крови Эгфрита, и Глум, казалось, был этим удивлен.
— Чего ты ждешь, дружок? — рявкнул он на Торгильса. — Книга! Не наделай в штаны! Теперь жрец Белого Христа больше не сможет направить на тебя свою магию. — Глум нагнулся и вытер окровавленную руку о темный пучок вьющихся листьев щавеля.
Торгильс продолжал колебаться. Его голубые глаза, скрытые густыми бровями, затянулись туманом.
— Пусть книгу несет англичанин, — наконец сказал он и взглянул на Веохстана. — Или она, — добавил норвежец, повернувшись к Кинетрит, и подозрительно прищурился.
— Торгильс, когда это ты потерял свои яйца? — спросил Глум.
Однорукий изменник шагнул вперед, подобрал с земли кожаную котомку, в которой лежала книга, грубо закинул ее Кинетрит на плечо и вытер кровь со своих рук о корсаж платья.
— Если с книгой что-нибудь случится, то я выпотрошу тебя, как рыбу! — сказал он, достал нож и приставил его к животу девушки.
Тут я проникся гордостью за Кинетрит. Она не поняла Глума, но ее зеленые глаза наполнились бесконечной гордостью. Я почувствовал, что девчонка без колебаний вонзит нож ему в сердце, если только у нее появится такая возможность.
Мы снова тронулись в путь, бросив тело отца Эгфрита на растерзание лесным тварям. По лицу монаха уже ползали мухи. Мне захотелось узнать, как поступит с нами христианский бог за то, что мы убили одного из его слуг.
Вдруг все мы услышали звук, от которого у человека стынет кровь в жилах, и разом обернулись. Он был печальным и зловещим, но я успел его полюбить.
